Елена Блонди - Инга

Она закрыла глаза, вспоминая. И улыбнулась. Дурак Ромалэ, полный дурак. Со своим поцелуем. Да разве понять ему, как оно бывает. И хорошо, что у Инги был Каменев, она раздевалась и уже тогда хотела его. А у Сереги были его дурацкие летние девочки. Теперь им обоим есть, с чем сравнить. И оба понимают, будущая и первая настоящая ночь — это совсем другое. Настоящее.

Она медленно легла, закидывая руку за голову и таща пониже подушку. Поворочалась, устраиваясь. Не будет никаких резинок. И никаких таблеток. Ни-ка-ких. Она так решила. Пусть судьба решает за них. Как решила за Виву и за маму Зойку. И даже если Сережа испугается, ну и нестрашно. Он все равно поймет, чем больше вокруг тех, кого любишь, и тех, кто любит тебя, тем лучше.

Инга закрыла глаза. Главное, чтоб он сумел появиться. Если нельзя будет, она потерпит. Но пусть все сложится так, как ей мечтается каждую ночь.

Далеко почти без перерыва ехали летние машины, рычали тихонько, не нарушая тишины. Сонно выкала незнакомая птица. И с набережной доносилась музыка, бумкала ударными, перемешивая ночь.

… Можно свечи купить, витые такие. Но жара, и нужно поставить спираль от комарья, куда ж еще свечи запаливать. Лучше вместо них повесить два фонарика, обычных, только стеклышки закрасить темным, чтоб был желтенький свет. А еще…

Засыпала, во сне уплывая через завтрашний понедельник во вторник, толкала его ногой, отпихивая, чтоб уступил место среде… ей нужно туда, в вечер пятницы. Еще так долго. И так мало осталось времени.

… набрать полыни, той самой, которая росла на скалах в Оленевке. По запаху найти, именно ее. Пусть стоит там. На столе. И на подоконнике. Нет, не надо на подоконнике, вдруг он — через окно.

Закрытыми глазами увидела — колыхается старая штора. И ее, ингина рука отодвигает тяжелые складки.

— Я пришел, — шепчет он. И она смеется от счастья. И нет того ужасного времени, когда вместе стояли на выветренной платформе, а из-за его спины неумолимо приближался поезд, в несколько пыльных вагончиков. И даже если закрыть глаза, то через несколько ударов сердца он все равно уже рядом, и надо как-то оторваться и идти, запрыгивать, его рука все еще с ней, и он даже сел рядом на деревянную скамейку. Но сейчас встанет и выйдет.

— Ты там, в комнате Женьки, ладно? Я туда приду. К ночи. Только никому не скажи, цаца моя.

— Да, — говорит она, и все еще держа его руку, уже готовится — думать и ждать. Нельзя сильно грустить, а то разорвется голова, нужно думать, что в комнате будет стоять полынь, на столе. А еще нужны свежие простыни. И там нет воды.

— Я люблю тебя, — говорит он, и смотрит на все, на все. На щеки, покрытые тонким еле заметным пушком, на четко очерченный подбородок. Пухлые губы, в уголках складочки, как сомкнутые лепестки цветка. Дрожащие черные ресницы. Волосы, ее волосы, стриженые над шеей ровно, и потому видно, какие густые. Черт и черт, да как жить без нее? Наверное, если надо, он выживет, но почему надо — без нее? Нет, надо именно с ней. Чтоб счастье.

— Ты слышишь, Инга? Я тебя люблю.

— Да, — говорит она, не открывая глаз, и все сильнее держится за его руку, — а ты правда приедешь?

От вопроса ему кажется, что она совсем маленькая. Черный пузырь на ножках, цепляется за руку и смотрит снизу, спрашивает, чтоб дальше жить и верить в его ответ.

— Да, моя ляпушка. Правда. Приеду.

Она вздыхает и открывает глаза. И тут поезд дергается, лязгает своими непонятными внизу железками.

— Я люблю тебя, — испуганно говорит она, торопясь. И отпускает его руку.

Сережа идет по проходу, оглядываясь. Одна в вагоне, да что за черт такой, бросает ее тут — одну, на этих лавках. И он говорит громко, чтоб перекричать лязги и проснувшийся квакающий динамик:

— Я еще тебя ж нарисую. Сто раз. Тыщу. Надоест еще, Михайлова. Я надоем.

— Нет.

Инга спит, и в еле зыблящемся рассвете видно — улыбается во сне. Потому что этого, что там случилось, уже никогда не будет, вместо нее, сидящей в вагоне, до крыши налитом горячим солнечным светом, будет другая Инга — в узкой комнате, где в старых бутылках стоит полынь и пахнет так, что сносит голову. Две головы. Рядом на одной подушке.

Четверг оказался самым прекрасным днем. Весь четверг Инга верила — он приедет, конечно, приедет. Потому можно петь, раскатывая коржи на домашний торт, и танцевать в комнате перед зеркалом, разглядывая себя, такую красивую, оказывается. А еще побежать на маленькую площадь, где сидят бабки с кошелками домашних яиц и горками свежего творога в полотняных салфетках. Огромный четверг — добрый и радостный. В нем хватило времени даже на задуманный поход к верхним полянам, откуда Инга принесла охапки полыни и цветов. А свежие простыни в пакете и пару фонариков она уже утащила в их с Сережей комнату, еще вечером во вторник.