Елена Блонди - Инга

Сережа слушал, раскрыв рот, забывал проглотить ложку ухи, а после глотал, и про себя думал, вот тут я сказал бы…. и было б хорошо, наверное. Ну, может быть. Но стеснялся. А потом, как-то сразу, заговорил на равных, в тот день, когда Лика пошла босиком в степь и наступила на жгучую колючку. Ногу пришлось долго вымачивать в прохладной воде, Горчик таскал ее с моря в ведре, рыкнув на Ивана, который, с хрипом дыша, собрался тоже. Но послушно остался и сидел рядом с женой, утешая ее всякими словами.

Вечером сидели втроем у костра. Лика вытянула вперед замотанную мокрыми тряпками ногу. Иван, покашливая, шебуршился у ведра с чистой водой, вынимал новые ленты полотна, чтоб поменять повязку. А Горчик рассказывал. О том, как тут будет зимой, и как море выносит на берег пластины льда и они становятся торчком, намерзая плотно. Как травы под ледяным дождем звенят и каждую травину видно, она там внутри. И что летом чайки кричат совсем по-другому. О ветрах, которые могут за день поменяться дважды, от северного до южного, а к ночи снова задует губатый, и уже останется на несколько дней. О том, как страшно было прыгать самый первый раз с верхотуры, хотя до того уже летал с нижних козырьков, но как глянул вниз, так внутри все и зашлось, и если б не на спор тогда, то фиг и прыгнул бы. И о том, что скудная с виду степь держит в себе тысячи трав, каждая из которых важная и может от чего-то вылечить. Вот, чабрец, к примеру, или та же полынь…

Он замолчал. Круглое лицо Лики розово светилось от пыхающего огня, Иван сидел с тряпкой, с которой на песок натекла темная лужица. После паузы Горчик кашлянул и сказал неловко:

— Если б Инга была, Михайлова Инга, она много знает, про травы, прям, очень много. Она б сказала лучше. И может, есть тут такие, что тебе хорошо помогли бы, Иван.

Тот засмеялся своим густым хрипловатым басом. Отжимая полотно, придвинулся ближе к жене.

— Ты и так нам отлично помогаешь, Сережа.

Ночью, лежа под двумя одеялами, Горчик слушал дальние громыхания и тосковал. Он впервые сказал вслух — Инга. Имя легло в темный воздух, как лист, который упал на прозрачную невидимую воду и покачивается перед глазами, никуда не собираясь.

Глядя на щелястую крышу, Горчик мысленно пересчитывал сделанные зарубки. Уже июнь. Черт и черт. Пока он относил Ивану поздние завтраки, ладил семье деревянные лежаки в каменном заброшенном доме, пока уходил за хворостом к редкой рощице за три километра дальше по берегу, распутывал леску, чистил рыбу, отправлялся с Иваном за пресной водой раз в два дня к роднику, что так удачно нашелся в километре от их лагеря… А еще пришлось чистить сам родник и прилаживать к медленно вытекающей из глины воде тростниковую трубку, чтоб ее набирать…

Оказывается, просто жизнь забирает все время. Это и хорошо, он четко понимал, что это хорошо, ведь его наверняка все еще ищут, и он десятки знал случаев, когда пацанов вязали запросто, потому что не хватило терпения выждать и не высовываться. И если бы не Инга, он забил бы на все. Прожил с Иваном и Ликой до осени, там рванул бы куда еще. Мать только рада была бы. Но думать о том, что там снова настало курортное лето, повалили отдыхающие, и Инга каждый день ходит в этих своих шортиках, встряхивает черными волосами, прямо и густо состриженными над шеей, было тоскливо. Он скучал по ней сам. И еще скучал будто бы из нее. Будто бы перетекал внутрь ее тела, в ее голову и душу, и оттуда тянулся к дураку Сереже Горчичникову, который скрывается, вместо того, чтоб бродить с ней, купаться с ней, целоваться изо всех сил. Ждать ее дня рождения. Она сердито закричала ему тогда, в телефон — ты понял меня, я тебя жду, чтоб был, двадцать восьмого. И у него больно стукнуло сердце, когда его новая душа, такая лишенная скорлупы, мгновенно перетекла в будущее, в зной летней ночи, где она скажет — вот, мальчик-бибиси, уже нет моей клятвы. И его клятва кончится в ту же самую ночь. Потому что это он ей сказал — никаких Танек, а подумал ведь немножко другое. Ты будешь, Инга Михайлова. Две клятвы уйдут одновременно. И так будет правильно…

В сарайке скрипнула дверь. И Горчик резко сел, откидывая ставшие жаркими одеяла.

— Сережик? Ты спишь?

Лика вплыла, как большое привидение, прихрамывая, двигалась к стене, где сидел в темноте Горчик.

— Не волнуйся, — она, видимо поняв, вдруг совершенно по-девичьи хихикнула, и, остановив себя, махнула светлой рукой в широком рукаве мужниной рубашки, — мне нужно спросить.

— Я думал, с Иваном что, — соврал Горчик, садясь прямо и укладывая одеяло на колени. Согнул ноги, чтоб Лике было куда усесться. И вдруг понял, по тому, как заныло сердце — соврал, да не совсем. Следом за словами пришла тревога и стала расти. А вдруг он умрет? Черт и черт. Сейчас вроде бы ничего, но попрется осенью в свою Москву, где сыро, грязь, куча машин и нет солнца. И сдохнет там, тихо вспоминая, как провел дивное лето. Оставит без себя, рыжего большого старика — жену свою Лику, детей и вот теперь еще и Горчика?