Елена Блонди - Инга

Осмотрелся вокруг умиленным светлым взглядом. Все сложится! Не верит он в него. Ха и еще раз ха! За полгода две. Ладно… Сейчас будет еще одна. И следом сразу — четвертая, кажется, она уже ходит вкруг. Трогает лапкой.

Отвинчивая пробку с нового пузырька, рассмеялся. Трогает лапкой! Как про этих, моделек, а теперь вот вместо них наконец-то пришли его картины. Толпятся вокруг, просят — пиши нас, свет Каменев, пиши!

— Все могу! — сказал, вставая и скидывая халат.

Главное теперь, не отпустить ее. Она нужна. Конечно, может он все сам. Но она — главная его страховка. Нет времени рисковать, и нет сил, Лебедев прав.

Неотменяемый апрель. Приходит снова и снова, и ему радостно наплевать на людские горести и бедки, ни к одной из них не склонится он, пряча за спину цветущие ветки, вороха лесных и степных трав, чтоб показать — горюем вместе. Нет, держа полными охапками, поет-говорит новыми, всегдашними птичьими голосами — вот я! Я пришел. И буду приходить, всегда.

А может быть так и надо, думала Вива, глядя в светлое окно за выставленным мужским плечом. Кто же еще к нам, с таким утешением, кто расскажет, колыхая теплым ветром, наполненным цветочными сильными запахами, все идет и проходит, но я не уйду. А как доведу вас к порогу лета, то не кану, вернусь обязательно. Какие-то праздники жизни должны быть неотменяемы. И южный апрель — один из таких.

Она села, тихо, чтоб не разбудить мерно сопящего Саныча. Он заснул, неловко вывернув голову и выставив широкое костистое плечо. Вива улыбнулась — на плече редко выросли несколько заблудившихся волосков, отбежав от поросли на груди. Саныч переживал и выдергивал их пальцами, выпятив подбородок и скашивая глаза. Тайком, когда думал — Вива не видит. Дурак Саныч, милый и хороший дурак, оказался такой родной. Когда первый раз легли, то будто оба вошли в одну и ту же тихую ночную воду, летнюю, теплую. И это странно понравилось Виве, которая ожидала стесненно, что непривычное тело с мужским крепким запахом нужно будет перетерпеть. Но он, с виду обычный мужик, не так чтоб видный, не красавец, оказался хорошо жилистым, с сухим немолодым уже, но сильным телом, и что покорило ее, тайно трепетным, как мальчишка. Хоть и думала иногда, покоясь в своем созерцательном плавном равнодушии — все вы мальчишки, но все же, некоторых не принимала. Одышливо потных, торжествующе выставляющих напоказ стремительно хужеющие с годами тела, так же, как и занятых непрерывной заботой о физическом здоровье излишне подтянутых бодрячков, что тянулись из своих пятидесяти в давно убежавшие тридцать. Саныч же просто был. И напоминал ей этим, ну… допустим, гладкий камушек каштана, что созрел и валится с глухим стуком, лежит глянцевый, важный, доказывая — я тут свой, родился, рос, созрел и сделался таким вот, как надо. И как в глубоком тяжеленьком глянце каштана, согретого в руке, взятого просто так — ощущать, в этом мужчине ничего не нужно было подправлять, слегка морщась, или — терпеть.

Она спустила босые ноги на теплый половичок, встала, издалека разглядывая себя в узком зеркале, еще полном уходящих ночных теней. Все же приятно, Вика, что ты сохранила свою дивную фигуру, пусть она помягчала и стала не такой хрупкой, и что волосы лежат тяжелой волной, а седину на висках, ну так Инга поможет подкрасить, седина появилась еще в тридцать, то не признак старости, и у мамы было так же.

Вот лежит мужчина. А ты встаешь и босая, идешь через апрельское утро, голая, как настоящая женщина, мягкое утреннее солнце добро к тебе, оно не рассматривает пристально, а просто показывает в сонной дымке, как хороши плечи и царственна походка. А еще — снова блестят глаза.

— Смотри, Вика, становишься жаркой… — подходя к окну, она улыбнулась, опираясь на подоконник. Волосы свесились, перетекая по плечу и прикосновение было приятным.

— Не напугай. Яичницу, что ли, сделай. Как все.

Он ее разбудил. Ту женщину в ней, что тихо дремала, делая Виву такой спокойной и ко всем приветливой. И она не знала, а хорошо ли это. Знала точно — если что-то изменится, боли теперь не миновать. Но знала и другое, а кто обещал, что все будет неизменно? Бывает ли что-то неизменное? Кроме того, что снова и снова приходит апрель, делая человеков на год старше…

Саныч за ее спиной заворочался, всхрапнул, закашлялся. И стало тихо.

Она не поворачиваясь, улыбалась. Проснулся. Лежит, щупает лицо, проверяет, не слишком ли сладко спал, не слишком ли крепко. И что там во сне делало его тело. Привык один.