Дуглас Кеннеди - Момент

Офицер обшарил все карманы моей куртки и осмотрел черные часы «Омега», модель 1950-х годов, доставшиеся мне от отца много лет назад. Я уже чувствовал, что начинаю потеть. Своей напускной дерзостью я маскировал глубокий страх, ведь мне грозили несколько дней тюрьмы по подозрению в шпионаже или контрабанде. И это в лучшем случае.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказал офицер.

Собрав мои личные вещи, он запихнул их в рюкзак и удалился в сопровождении Пинкертона, заперев за собой дверь. Я задался вопросом: что дальше ?

Меня продержали в будке больше двух часов. Вернее, я мог только догадаться, сколько прошло времени, поскольку вместе с офицером исчезли и мои часы. Без чтения, авторучки и бумаги мне ничего не оставалось, кроме как сидеть на полу и предаваться своим мыслям. Я думал о том, как Петра проводила день за днем в одиночной тюремной камере, где ей точно так же нечем было себя занять. Сидя взаперти, я мог сказать, что эта пытка очень мучительна. Плюс ко всему мне отчаянно хотелось в туалет, и страх перед неизвестностью возрастал с каждой минутой.

Но тут дверь открылась, и вошел офицер, один, с моим рюкзаком в руке. Он швырнул рюкзак на стол и сказал:

— Встаньте.

Как только я вскочил на ноги, он кивнул на рюкзак:

— Вот ваши вещи. Пожалуйста, проверьте, все ли на месте.

Я проверил и подтвердил, что ничего не пропало.

— А теперь наденьте куртку и забирайте это.

И снова я подчинился. Как только я оделся, он вручил мне мой паспорт:

— Можете идти.

Я бы с удовольствием задал ему массу вопросов. Почему они вдруг решили, что я больше не опасен? Была ли наводка от Юдит? Почему они толком не обыскали меня, если так беспокоились, что я могу пронести нечто компрометирующее? Но мне дали понять, что я свободен. Так что теперь все эти вопросы были бы некстати.

На улице, куда я проследовал за офицером, к нам подошел его подчиненный, который и проводил меня к шлагбауму, где сделал знак, чтобы его подняли. Потом он похлопал меня по плечу и подтолкнул вперед. Я двинулся к станции метро «Кохштрассе», и за моей спиной глухо лязгнули железные ворота. Спустившись в метро, я достал из заднего кармана немного помятые фотографии и на обратном пути до Кройцберга все пытался разгладить их.

Подойдя к подъезду своего дома, я полез в карман за ключами и услышал чьи-то торопливые шаги на лестнице. В следующее мгновение дверь распахнулась, и мне в объятия упала Петра.

— Весь последний час я простояла у окна, места себе не нахожу.

— Я же вернулся раньше времени.

— Ты ее видел?

Я достал из кармана куртки конверт с фотографиями:

— Они были припечатаны к моей заднице, так что слегка помялись.

Петра уселась на ступеньки и начала лихорадочно перебирать фотографии, еле сдерживая слезы. Эмоции все-таки взяли верх, и я сел рядом, обняв ее за плечи.

— Я не должна была отправлять тебя туда, — сказала она. — Не надо было настаивать…

Она не смогла договорить, уткнулась в мое плечо и разрыдалась. Когда она немного успокоилась, я повел ее наверх. Как только мы зашли в квартиру, Петра поцеловала меня с такой страстью и с таким желанием, что мы сразу оказались в спальне.

Потом меня сразила усталость — видимо, сказался шок. Я провалился в сон и очнулся лишь через час. Петра сидела в постели рядом со мной и курила. У нее в руках были фотографии, и она с невыразимой тоской смотрела на Йоханнеса, который с восторгом разглядывал воздушный шарик.

— Привет, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да, немного лучше. Просто все это так трудно пережить.

— Я понимаю.

— Но то, что ты сделал… эти фотографии Йоханнеса… ведь их можно пощупать… это так много значит для меня.

— Вот и хорошо.

Я взял сигарету.

— А как Юдит?

— Это долгая история. На самом деле весь этот день был долгой историей.

— Расскажи.

Петра слушала мой рассказ молча. Когда я закончил, она сказала:

— Я так виновата перед тобой…

— Не надо. Я сам знал, насколько это рискованно. И рад, что мне удалось вернуться, к тому же не с пустыми руками. А насчет Юдит… как ты думаешь, она позвонила в Штази после моего ухода?

Ее лицо стало каменным.

— Конечно позвонила. И разумеется, до конца своих дней будет отрицать это. Потому что так поступают все осведомители Штази. Они живут во лжи и убеждают себя в том, что у них «не было выбора», что все это происходит не по их воле. В то время как на самом деле они «стучат», потому что боятся. А боятся, потому что «стучат». Как только ты попадаешь в эту западню, из нее уже не выбраться. Она разрушает тебя. Полностью.