Дуглас Кеннеди - Момент

— А ты посредственность, возомнившая себя…

И вот тогда я его ударил. Прямо в живот. И сам опешил от собственной смелости. Я ни разу в жизни никого не ударял. Пока он, согнувшись пополам, блевал алкоголем, который закачал в себя за этот вечер, мы с Петрой поспешили к метро. Мы не проронили ни слова, пока не сели в вагон.

— Господи, не могу поверить, что это произошло, — сказал я, качая головой.

— А ты здорово ему врезал.

— Надеюсь, с ним все в порядке.

— Он это заслужил.

— И все равно я немного в шоке.

— Он мерзкий маленький деспот, и спасибо тебе, что ударил его за меня.

— Как ты думаешь, он попытается…

— Уволить меня? Сомневаюсь, поскольку герр Велманн знает, что Павел подкатывал ко мне и неоднократно угрожал, когда я отказалась с ним спать. Велманн тогда предупредил его, и домогательства прекратились. Он не осмелится мстить мне. А вот с тобой…

— Я не держусь за «Радио „Свобода“», проживу и без них.

— Не горячись. У меня никогда не было мужчины, который защитил бы меня. Так что, если Павел попытается ставить тебе палки в колеса, я поговорю с Велманном. Конечно, о том, что мы вместе, теперь узнает весь офис.

— Это так плохо?

— Мне плевать, кто что подумает. Если меня спросят, я скажу правду: что ты мужчина, которого я люблю.

Как оказалось, Петре не пришлось выступать с такими заявлениями, поскольку после инцидента Павел сказался больным и несколько дней не выходил на работу. Когда же он все-таки вернулся к исполнению своих профессиональных обязанностей и постучался в стеклянную перегородку офисного закутка Петры, то был сама деловитость — вручил ей сценарий на перевод, рассказал, что слег с «тяжелым желудочным гриппом», поинтересовался, как у нее дела, и вообще был любезен и дружелюбен, как никогда. В тот же день он оставил для меня сообщение в кафе «Стамбул» с просьбой перезвонить. Мой звонок он воспринял с энтузиазмом, был предельно вежлив и предложил написать очерк о наследии фон Караяна в Берлинской филармонии. Срок был три дня, а гонорар он посулил в 2000 дойчемарок — раза в четыре больше, чем платил обычно.

— Не слишком ли щедро? — удивился я.

— Думаю, ты этого заслуживаешь, — ответил Павел, и в его голосе не было ни трусливых, ни заискивающих ноток. — В конце концов, ты у нас один из лучших авторов.

Разумеется, я написал очерк о фон Караяне. Петра сделала перевод. Когда мы с Павлом шли в студию записывать текст, в коридоре случайно столкнулись с Петрой. Мы все обменялись любезностями. В тот вечер, дома, она сказала:

— Думаю, то, что ты ему врезал, пошло Павлу на пользу. Хотя на работе никто не знает, что произошло, все в один голос говорят, что парень стал вести себя цивилизованно… во всяком случае, пока.

— Слушай, когда я получу эти две тысячи дойчемарок, почему бы нам не спустить их на поездку в Париж?

— Ты серьезно? — изумленно спросила она.

— Конечно серьезно, — ответил я. — Сегодня ровно три месяца, как мы вместе. Какая-никакая, а годовщина все-таки. И мы должны ее отметить чем-то экстравагантным и особенным. Так что говори, когда…

— Было бы здорово побыть там четыре-пять дней. Может, мне удастся взять несколько выходных. В общем, ты только скажи, и я все устрою. Париж… Даже не верится.

На следующее утро — была суббота — Петра встала рано. Когда я проснулся, квартира сияла чистотой — обычно мы вместе занимались уборкой, — а сама она, вернувшись из прачечной, уже стояла за гладильной доской.

— Ну зачем ты хлопотала? — проворчал я, когда она принесла мне кофе в постель.

— Просто не могла спать, и мне нужно было чем-то занять себя.

Я окончательно проснулся и потянулся к ней.

— Что-то не так? — спросил я, взяв ее за руку.

Она села на край кровати, но как будто избегала встречаться со мной взглядом.

— Да нет, обычные переживания из-за работы, вот и все, — сказала она и, закусив губу, полезла в карман рубашки за сигаретой.

Я тотчас оторвался от подушки:

— Это не из-за работы. Ведь так?

— Я должна была рассказать тебе об этом неделю, месяц назад… но я боялась.

— Но почему?

— Боялась, если ты узнаешь…

— Узнаю что?

Она встала и прошла в другой угол комнаты, села в кресло. Ее глаза наполнились слезами, и видно было, что она еле сдерживает рыдания. Я бросился к ней, заключил ее в объятия и стал укачивать как ребенка.

— Я виновата, — прошептала она сквозь слезы. — Я так виновата.

— В чем виновата?

— Мне так плохо сегодня… потому что…