Эрик Делайе - Переплётчик

Трое мужчин, выделенных Анной из толпы, были маркиз де Лье, маркиз де Жан-Жако и герцог де Торрон. Первому было двадцать шесть лет, он был несколько полноват, но, впрочем, более или менее строен и слыл невероятным остроумцем. Прежде чем изречь остроту, он требовал тишины и внимания, насупливал лоб, а затем чётко, по слогам, проговаривал придуманную только что фразу (впрочем, иногда он использовал и «домашние заготовки»). Анну это смешило, причём комичным были не сами остроты де Лье, а его напыщенный вид и осознание собственного недюжинного ума. Анна предполагала, что таким мужем легко будет вертеть направо и налево, требовать от него любых щедрот, плюс ещё содержать на его деньги армию любовников. Слишком уж самоуверен был молодой маркиз, слишком демонстративен. Во время беседы с Анной он рассыпался в комплиментах (причём Анна замечала, что комплимент требует не меньшего напряжения, нежели острота, маркиз точно так же комично морщил лоб) и пытался беседовать с ней о вещах простых и «женских» — новых достижениях парфюмерной отрасли (в духах он разбирался прекрасно), фасонах платьев и прочей дребедени; иногда его монологи — так как Анна не всегда успевала вставить хотя бы словцо — заполнялись сплетнями, которые девушке были совершенно неинтересны, поскольку она не знала большинство действующих лиц. В общем и целом маркиз де Лье Анну устраивал. Волевой женщине вполне подходил безвольный мужчина.

Маркиз де Жан-Жако был полной противоположностью де Лье. Лет сорока, худой, высокий, с длинным носом и холодными голубыми глазами, он говорил только при крайней необходимости и только по делу. Он совершенно не был способен на романтику, придерживался аскетического образа жизни и не считал нужным тратить своё время на такие малополезные процедуры, как выщипывание волос из носа и ушей. Анне он был противен, но отец к де Жан-Жако благоволил — в основном по причине принадлежащих тому земель, непосредственно прилегающих к землям де Жюсси. В случае брака владения было бы весьма удобно объединить. Анну смущало не полное отсутствие общих тем для разговора, а исключительная властность и уверенность Жан-Жако в своей правоте по любому вопросу. Если Жан-Жако взбредало в голову, что женщина не должна носить синее, ни одна женщина в его доме не смела надеть ни один предмет одежды вышеупомянутого цвета. Если Жан-Жако приказывал, то его приказа не мог ослушаться никто, даже не подчинённые ему люди. Объяснить это толком было невозможно, и свободолюбивая Анна чувствовала, что в доме Жан-Жако ей будет по-настоящему плохо.

Третий, герцог де Торрон, в первую очередь привлекал своим титулом. Внешне он был совершенно обычным мужчиной чуть за сорок, примерно ровесником де Жан-Жако, только более крепкого телосложения. Он имел обыкновение щуриться, рассматривая людей, и встряхивать головой, откидывая со лба чёлку. Парика он не носил, собственную львиную гриву поддерживал в чистоте и порядке и потому Анне вполне импонировал. Проблема заключалась в том, то Анна никак не могла «прочитать» этого человека. Что таилось у него внутри, о чём он думал, глядя на неё, как вёл себя в домашних условиях — всё это оставалось загадкой. В какой-то мере девушке было интересно, но всё равно она несколько опасалась де Торрона.

Как именинница, Анна должна была присутствовать на нескольких официальных мероприятиях, но большую часть времени была всё-таки предоставлена сама себе. Отец не принуждал её постоянно находиться в обществе. Ей было грустно в том числе потому, что Джованна была её единственной настоящей подругой, а теперь Анна чувствовала себя одинокой и потерянной. Светские девушки собирались кучками и о чём-то разговаривали, иногда её пытались затянуть в какую-нибудь глупую игру, но в общем и целом Анна всё время оставалась одна.

И стоит отметить, что ей было не так и плохо одной. Она не нуждалась ни в чьём обществе. После всего произошедшего с ней за последнее время можно было сойти с ума; Анна же просто нуждалась в определённом количестве тишины и покоя. Поэтому более всего она была рада окончанию праздника.

Отец вызвал её к себе утром второго дня. Она понимала, с какой целью, и не хотела идти, но выбора не было. Кого предпочёл отец? Одного из трёх упомянутых? Или всё-таки кого-то другого, ранее Анной не замеченного? Она терялась в догадках и растягивала время, двигаясь по коридорам нарочито медленно, засматриваясь на картины. Особенно долго она простояла около портрета матери, сделанного, когда та была юна и прекрасна. Мать смотрела строго, серьёзно, этот портрет предназначался для герцога, по нему он должен был решить, стоит ли брать эту девушку замуж. Он нисколько не походил на портрет-зарисовку, использованный в качестве эскиза к кожаному переплёту для книги отцовских стихов. Казалось, это две совершенно разные женщины, хотя хронологическая разница между портретами была не столь и велика.