Эфраим Баух - Оклик

Звук воды, льющейся в горло, оживляет все эти искривленные стеклянно-мертвым жаром, подобные гигантским изогнутым листам металла пространства пустыни и неба.

Высоко в небе – белый след. Самолета не видно. "Мираж" или "Фантом"?

Только в пустыне внезапно осознаешь истинный смысл этих имен.

Можно ли в этих пространствах, возвращающих к тысячелетним истокам, ощутить свое сиюминутное существование, поверить, что сидящий напротив Сами не восковой муляж, не оживший мираж этих исчезнувших городов?

Время спрессовано в этих песках столь сильно, что кажется оглохшим как при контузии.

Взрыв сжатого в тысячи лет времени.

Необходимо привыкание: спартански воспитываемое в себе равнодушие, расслабленность.

Необходимо ощутить связь с самым обыденным и домашним, с близкими существами, которые, быть может, в эти мгновения пьют чай на работе или рисуют кораблики на скучном уроке: только этим можно уравновесить в душе эти полумиражи-полуреалии, засыпанные песком времени, и ощутить движение собственной жизни, оказывается, кровно связанное с этими ползучими песчаными чудищами, стеклянно уставившимися в тебя, – Халуца, Шунра и Агур.

И если прежние земли твоей жизни угнетали своей повторимостью – трав, лесов, рек, птиц, – эти пространства – впервые: оглушающе беззвучны, смертельны всерьез и пугающе эфемерны.

Это – новое прикосновение жизни, сверхотрешен-но скользящей мимо.

В Кциот приезжаем к обеду. По растянувшемуся военному городку слоняется множество солдат. Устойчивая смесь машинного масла, пыли и запахов солдатской кухни стоит в воздухе.

В километре отсюда развалины наббатейского города Ницана.

Читано о нем, перечитано.

В стеклянном зное посреди пустыни встают арочные ворота, ведущие в никуда, остатки акрополя.

Знаменитые археологи и шпионы начала века – Робинсон, Вулли, Лоуренс Аравийский – еще успели здесь увидеть сохранившиеся обломы церквей и мозаик, а потом – первая мировая, турки и немцы роют окопы, бьют мрамор могил. После войны вновь археологи, и находка за находкой: уйма остраконов, более двухсот папирусов, пятнадцать страниц вергил-лиевой "Энеиды", фрагменты Евангелия от Иоанна деяний святого Георгия, в общем-то провинциала, уроженца Лода, погибавшего и воскресавшего и вконец провозглашенного святым покровителем Англии.

Сухой жар колышет соты вымершей цивилизации.

Выпиваю почти полфляги воды.

Оставляем еще один потухший кратер, вулкан духа, некогда огненно бивший из пластов раннехристианского времени, а где-то правее, за нами, за скалистыми гребнями, в каких-то восемнадцати – двадцати километрах, Кадеш-Барнеа, центр вышедших из Египта колен Израиля, прародина человечества, и пустыня, пустыня…

По шоссе едем быстро, и слева, то удаляясь, то приближаясь, из-за скалистой земли неотступно следят за нами стеклянно-остановившимся взором пески Шунра.

Долгие косые тени джипов вовсю пытаются сбежать от цепкого этого взгляда, но не в силах вырваться из-под колес.

Низкое предзакатное солнце кажется яичным желтком, валяющемся в пыли.

На ночлег останавливаемся у развалин Шивты. Глохнут моторы, и мы на миг глохнем от звенящей в ушах тишины.

Внушительная цепочка джипов, включая присоединившиеся в Кциот, становится в круг недалеко от шоссе, у высотки Мицпе-Шивта, за которой, по ту сторону небольшой долины Карха, отчетливо видны подобные сотам развалины Шивты.

Голоса, перебранка, стук раскрываемых консервных банок, треск разжигаемого костра (кто-то собирается варить кофе) – все в этой вязкой предвечерней тишине звучит как из-под слоя воды. Идет распределение караульных вахт. Мне выпадает дежурить с четырех ночи.

Спускаюсь к развалинам.

Может ли быть где-либо более захватывающим зрелище огненно-безмолвного заката над пустыней, чем среди стен мертвого города?

Время, никому не принадлежащее.

Не видно грузно припадающих к земле туристских автобусов, и таблички на палках, воткнутые то тут, то там по древним улицам – как следы марсианской цивилизации вкупе с нелепым строением у входа в заповедник, построенным одной из давних археологических групп.

Стены, стены. Древние дома, вплотную прижавшись друг к другу, как соты, верили в покой и прочность внутреннего дворика с фонтаном или колодцем, повернув спины к пустынным пространствам, чреватым гибелью и нашествием, желая верить в то, что спины, прижатые одна к другой – достаточное средство защиты.