И как раз тогда мы с мужем поехали в Балаклаву и поселились там в мотеле. В мотеле этом среди прочего было стадо кошек разного возраста, которые кормились при постояльцах. И одна из них, белая с чёрным, выбрала быть нашей кошечкой и стала жить у нас в ногах. Она была очень голодной и ела хлеб, трясясь, но когда мы пытались на ночь выманить её из домика сосиской, она не шла, потому что хотела быть нашей кошкой больше, чем есть. И мы тогда смирились, и дней десять принадлежали ей каждую ночь, а потом уехали. И всё это время она, очевидно, очень нас любила. Но потом, я уверена, она нашла себе следующих путешественников, которых тоже любила всем сердцем.
И тогда до меня как-то разом дошло про ритм и естественный ход кошачьего бытия. Они живут в параллельном потоке времени, не рефлексируя и не сравнивая, полноценно существуя с нами, без нас, двадцать лет или три года – как повезёт. Их линия, которую мы пересекаем или насильно переплетаем с нашей, остаётся самостоятельной. Горечь человеческой утраты сильно замешана на жалости к себе (как же я без него?) и на переносе своих чувств на объект (как он страдал!), но кот в принципе не бывает в той системе координат, где есть горевание о быстротечности жизни, муки сопереживания, страх перед будущими бедствиями. Человек там один, в этой сетке. И он также волен её покинуть и завести себе следующего кота, и любить до самой его смерти. Любить, лечить и оберегать, а потом разжимать руки.
И следующим звеном в этой цепочке будет мысль о том, что есть рисковые люди (разные – игроки, наркоманы, адреналинщики всех мастей), которые как котики. Не надо подчинять им свою судьбу и сильно горевать о них тоже не надо. Они выбрали длительность жизни и ритм и существуют в соответствии со своими представлениями о полноценности бытия. Пытаться затащить их в вашу систему координат бессмысленно. Они-то рефлексируют, но их цели и задачи настолько отличны от других, что незачем плакать о том, кто предпочёл свои тридцать пять вашим восьмидесяти семи. «Вытаскивать» его, всё равно что подключать трёхлетнего хомяка к аппарату искусственного жизнеобеспечения. Это не значит, что не стоит любить и заботиться. Но надо быть готовым вовремя разжать руки.
Третье звено, пожалуй, медное (а то, значит, серебряное, да?). Любой человек живёт в собственной системе координат. Вам повезло пересечься, – дольше, чем с котом, плотней, чем с каким-нибудь торчком (который повенчан с зависимостью, а не с вами, как известно), – но человек развивается, пока жив, и однажды направления вашего движения могут не совпасть.
Подросшие дети тоже свободны изменяться и уходить, мы вписаны в их схемы отнюдь не как вечные спутники или контролёры. Любить, поддерживать, быть близкими. Но – мы должны быть готовы.
Исключение, пожалуй, составляют родители. Писатель Алмат Малатов как-то обронил простую фразу в комментариях «я должен пережить своих родителей и похоронить их». Это, в сущности, главное, что мы им должны: сберечь их чувство непрерывности и незряшности жизни. И к этому нужно быть готовым тоже.
Таково последнее, стальное колечко, а начиналось-то с мягкого золота.
На земле только и разговоров, что о любви. Да или нет, а кого, а он тебя? Успехи и смыслы измеряются тем, насколько ты хорош на этой войне. Даже те, кто определяют своими целями дело и власть, чаще всего имеют кого-то ценного, кроме себя самого, для которого всё. И ни у кого нет ни малейших сомнений, что любовь делает живым.
А потом верные люди вдруг рассказывают, что на небе, на небе-то – только о море. И ты начинаешь зачем-то подсчитывать, какие моря ты видела с каждой своей любовью: с этим – чёрное, средиземное, ионическое, эгейское, а с этим – только чёрное и балтику; на красное так никто и не отвёз, но одна, одна-то я видела океан.
Может, жизнь стоит столько, сколько раз ты показал кому-нибудь море.
Может быть, счётчик жёстко прикручен к радости, да не к чужой, а к своей собственной. Не радуешься – не живёшь, долго не радуешься – умер. Тогда, правда, исчезает гордость жертвы, весь смысл которой – жить без радости в пользу другого. Тогда получается, ты вроде цветка, который увидят, если расцвёл, а если сгнил ради кого-нибудь – нет, несчитово.
Впрочем, исчисляй в чём хочешь, хоть в попугаях, взвесь свою жизнь так, чтобы она оказалась зачётной или дерьмом, а уж если хватит ума не лезть с той же системой мер к другим людям, всё, ты мудрец.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу