Факир Байкурт - Избранное

Контрабандисты молчали в ожидании ответа. Пока Абдюлхалим обдумывал, что им сказать, Самед покосился на товарищей:

— Подите гляньте, нет ли за нами хвоста.

Дождавшись, когда они останутся с Абдюлхалимом наедине, он повернулся к нему:

— Поговорим напрямую. Хочешь, я накину еще несколько тысяч? Деньги-то не из моего кармана. Товарищи, я знаю, согласятся. А могу и свои собственные дать. Главное, чтобы дело сладилось.

Абдюлхалим нервно потирал руки.

— Мы с Мустафой уже говорили тебе и твоим дружкам, — начал он, — прямо говорили, что думаем. Всех денег не заработаешь. Я знаю: среди нашего брата таможенника есть и продажные души. Но мы с Мустафой не такие. Пока еще ни одного куруша не хапнули и не собираемся. Не в ту дверь вы стучите. И напрасно загибаете, мол, у вас и в Стамбуле, и в Анкаре — всюду заступники. Сами мы не берем и тех, что берут, не видали. Слыхать — слыхали, а вот видать — не видали. Правительство платит нам жалованье, не ахти какое большое, но на жизнь хватает. Пустой это разговор. Я ж сказал: мы отправили конфискованный товар и протокол. Если не сегодня, то уж завтра этим делом наверняка займутся.

Лицо контрабандиста пошло желтыми пятнами.

— Нет у вас доказательств.

— А вот и есть, так прямо тебе и говорю: есть!

— Послушай… Может, ты боишься, что номера денег записаны? Не бойся. Клянусь тебе Кораном, наши покровители — люди очень надежные.

— Не могу я, Самед-эфенди.

Контрабандист похлопал по левому карману пиджака.

— Тут у меня двадцать тысяч. И еще две вот здесь. — Он показал на правый карман. — Завтра, если хочешь, я доложу до двадцати пяти. Поделись с Мустафой, пошли вам Аллах здоровья! На то и кувшин, чтобы в нем воду носили. Это же не милостыня, не подачка. Законный ваш доход. Прибыль-то у нас общая. У тигра, орла, ястреба, воробья — судьбы разные. Так определено самим великим Аллахом.

— У всякого своя голова на плечах, Самед-эфенди. Ты думаешь так, мы с Мустафой — по-другому. Зачем нам пачкать квашню, где мы свой хлеб замешиваем? Государство уже столько лет платит нам жалованье. Дает прибавку на детей. Мы получаем премию за конфискованный товар. Надо и совесть иметь. Если государство обкрадывать, то и получать нам будет нечего. Не знаю, может, ты и прав, рассуждаешь разумно, но мы с Мустафой до сих пор не хапали и не собираемся.

— Может, еще подумаешь, а уж потом дашь окончательный ответ?

— Хватит, подумал уже.

— Посоветуйся еще раз с Мустафой. И мы с ним потолкуем. Хоп-эфенди тебе верно говорил: «Звери снюхиваются, а люди сговариваются».

Абдюлхалим вскинул голову, прищелкнул языком.

— Не уговаривай, Самед-эфенди. Не хапал и не буду хапать. Да к тому же сколько раз тебе повторять: это дело мы уже передали в вышестоящую инстанцию.

Контрабандист встал, надел оставленные им у двери ботинки и вышел. Все трое исчезли в ночной темноте.

Таможенный инспектор вернулся в свою комнату, бросился на тахту. Он долго размышлял, заложив руки за голову. Дело известное: нет дороги длиннее, чем мысль, нет колодца глубже, чем мысль.

На другой день он встретился с Мустафой в полицейском участке. И с первого взгляда догадался, что люди Хашо побывали и у него, да тоже ничего не добились. На лице Мустафы не отражалось никаких угрызений совести. Оно было спокойно и открыто.

— Ну что, отправляем?

Они подписали протокол, сопроводительное письмо и вместе с конфискованным товаром послали в суд, в прокуратуру.

А дальше было вот что. Люди из шайки Хашо принялись орудовать в суде. Шесть дней осаждали судейских. Двести килограммов конфискованного товара лежало на складе суда, шесть йигитов-контрабандистов томились в антебской тюрьме. Но уже брезжил луч надежды. Столковались на ста пяти тысячах. Однако в последний миг судебные секретари, которые должны были провернуть это дело, перессорились, и все пошло прахом. Люди Хашо помчались в Стамбул и Анкару. Наняли опытнейших адвокатов. Тем временем суд приступил к разбирательству. Для начала полкилограмма товара послали в запечатанном виде на химическое исследование.

Ни Мустафа, ни Абдюлхалим не показывались в кофейнях и на рынках. Их терзали горькие мысли.

— В таможнях хозяйничают досмотрщики, в лесах — лесничие, на улицах — полицейские, и все они подчиняются правительству. А вот судейские не признают его власти, — говорил Мустафа. — Даже если оно и обуздает здешних, то со стамбульскими и анкарскими ему не справиться — руки коротки. В каждом мешке орехов всегда найдется несколько порченых. Такие ловкачи есть, что к любому замку ключ подобрать умеют.