Факир Байкурт - Избранное

Но есть и еще один, главнее всех, — это Унджуоглу-эфенди, который приезжает к нам из Дюзшехира. Унджуоглу — настоящий кладезь премудрости: никто и понятия не имеет, сколько он знает. Людей он видит насквозь и даже глубже. Может предсказывать будущее, отвращать от дурных поступков. Неверным женам, предостерегает он, придется плясать в аду на раскаленном железе. Тем, кто отказывается радеть, уготовано вариться в котлах с кипящей смолой. Зато радеющие будут прохлаждаться в шелковых шатрах вместе с гуриями. Все наши крестьяне очень любят эфенди: готовы пойти за ним в огонь и воду. И что тут нехорошего? Грешно ли следовать за шейхом, верным рабом Аллаховым?

В прошлом году, будучи в ильче, я заглянул по делам к каймакаму-бею. Он сидел на стуле, в своем кабинете. Зашел туда и ветеринар-бей.

— Вот староста деревни Оклуджа, — говорит ему каймакам-бей.

Ветеринар-бей как-то странно на меня покосился и давай пробирать:

— Что-то много развелось у вас чернобородых радетелей. Высоко воспаряете — да только низко упадете. Вы что там у себя новую веру создать задумали? Или смуту какую затеваете? Против правительства?

Я стою, держу шапку в руках. Каймакам-бей прямо мне в лицо смотрит: что-де скажешь?

— Что вы, упаси бог, — отвечаю. — На что нам новая вера, когда есть завещанная самим Аллахом? Да и какие мы смутьяны? Все наши совершают намаз, постятся, радеют, Аллаха славословят, вот и все.

А ветеринар-бей рукой машет:

— Ты нам зубы не заговаривай. Слух идет, будто к вам шейх повадился. Всю ночь напролет радеете. Гундосите: «Аллах хуу! Господь хуу!» [90] Хуу — возглас, который издают дервиши во время радения.

— А вам-то что? Ну, приезжает шейх, наставляет нас на путь праведный. Воровать, убивать, с чужими женами путаться он нас не учит, только хорошему. Если вы знаете другой путь, еще праведнее, милости просим, приезжайте, укажите нам этот путь. Мы народ простой, деревенский. Куда один сворачивает, туда и все стадо. Покажите же нам свой путь, чтобы мы знали, куда идти.

Крепко не понравились мои слова ветеринару-бею. Лучше бы мне смолчать. Но ведь я сказал чистую правду. Что же тут плохого, постыдного?!

Уж не знаю, из-за этого ли разговора, то ли по какой другой причине, через несколько дней прикатил к нам джип. Очень удивился народ. Выборов вроде бы не предвидится, переписи тоже, зачем же к нам гости пожаловали? Март уже кончается. Все равнинные большаки раскисли, грязь по колено. А тропа, что ведет к нам в Оклуджа, вся в камнях здоровенных. Уж как они по ней проехали, ума не приложу. Мы все собрались вокруг машины. Выходят из нее ветеринар-бей и чиновник из ветеринарного отдела. Трое их всего, с шофером. Мы с ними вежливо поздоровались, и я пригласил их в комнату на втором этаже дома, где помещается у нас канцелярия.

— Вскипяти-ка нам чайку, — говорю я сторожу, — да не забудь хорошенько вымыть посуду и ложки. — И посылаю жене сказать, чтобы обед сготовила. В кои-то веки прибыли к нам два чиновника: надо уж принять их как подобает.

Один за другим входят крестьяне, здороваются, прижав руку к груди. Пригласишь их сесть — сядут, не пригласишь — на ногах останутся: так уж они воспитаны.

Только мы уселись за чай, чиновник из ветеринарного отдела возьми да и брякни:

— Вы что такие длиннющие волосы и бороды отрастили? Козлы вы или люди?

Чиновник этот долговязый — что твоя жердь. Я так говорю не потому, что росту его завидую, а потому, что по горькому опыту знаю: такие вот, как он, — что в городе, что в деревне — все сплошь грубияны и нахалы. И этот тоже. Не умеет с людьми разговаривать. Если б умел, неужто при всем честном народе ляпнул бы такое?! Ты же человек с положением, эфенди. А перед тобой простой крестьянин. Уж если ты поставлен над нами, будь любезен, говори учтиво, чтобы людям была польза от твоих разговоров. А этот сразу набросился да еще козлами обзывает!

В комнате как холодным ветром подуло. Но все помалкивают. И я ни слова.

А чиновник не унимается:

— Хватит вам цепляться за старое. Вспомните, в каком веке мы живем. Люди уже на луну высадились. А мы все по земле ползаем. Из-за вашей дикости. Ну как вы можете поклоняться какому-то шуту гороховому?

Никто ему по-прежнему не перечит.

Тут уж он совсем закусил удила.

— Ваш Унджуоглу и есть шут гороховый. Чему он может вас научить, этот невежда?

Лучше б он не говорил этих слов. Любые другие, но не эти. Будто помоями нас окатил. Не выдержал один из моих односельчан, вскипел: