Факир Байкурт - Избранное

Рассказывает Яшар.

Красивы наши места — равнина, поля, тугаи. Глаз не отведешь.

Кроты перекопали все лужайки среди тугаев, усеяли их земляными горками. Почва стала вроде как прыщеватая. Прошлый год мы сажали картошку в Еникесике. Так она пришлась по вкусу кротам-рытикам — чуть не всю пожрали. Дедушка говорил моему отцу: «Придумай что-нибудь, не то вовсе без картошки останемся». Но отец сидит себе, в ус не дует. Совсем потерял интерес к земле. Об одном только и помышляет — как бы в город податься, пристроиться на службу к американцам. Он был бы рад даже в ихней школе одаджи [26] Одаджи ( букв.: комнатный) — прислужник, одновременно выполняющий обязанности курьера, уборщика, истопника. или привратником заделаться. Я бы, к примеру, ни в жисть не пошел в одаджи. По мне, такая работа унижает человека. Но отец по-другому думает. В общем, ничего он не захотел делать, чтоб от рытиков избавиться. Тогда дед сказал:

— Мы с тобой, Яшар, и без него управимся. Пошли.

Взял дед два деревянных колышка, тесак, пять или шесть головок лука, и пошли мы с ним в поле. Пришли — я аж ахнул: все поле обсыпано свежими земляными кучками, картошки почти не осталось.

Дед сел на корточки перед одной из кучек, посидел, подумал, потом отгреб ладонью землю, так что стал виден вход в кротовью нору. Один из кольев он обтесал и заострил. Воткнул его в землю примерно в двух пядях от выхода из норы, а на самую дырку положил размятую луковицу.

— Теперь пошли отсюда, внучек, да побыстрее.

Далеко уходить мы не стали, а притаились рядышком. Сидим, ждем, а дед вроде как сам с собой разговаривает:

— Человек должен жить по-человечески. Сколь я ему (это он об отце) ни талдычу, как об стену горох. Ишь о чем жалеет — что канцелярской крысой не заделался! Жалеет, что крестьянствовать приходится! А рытики тем временем всю картошку сожрали. Этим тварям под землей любо — свежего воздуха боятся, ветра. Зато страсть как до лука охочи. Ну-ка, подумай, внучек, что бы ты сделал, будь кротом и учуй луковый дух. Побежал бы как миленький лучком лакомиться. Не так ли? Но и нас на козе не объедешь. Только он сунется к луку поближе — мы тут как тут. Вот погоди, сам увидишь, как с ним ловко справимся. Ежли клин начнет покачиваться, значит, рытик прямо под ним пробирается в своем лазе. Мы хлоп тесачком по колышку — ему в тот же миг конец придет. Бросим проклятущего подальше в кусты — лисицам на пропитание. И со вторым, и с третьим тем же манером разделаемся. Пока всех не изведем — не успокоюсь. Как на иной лад картошку сберечь? Из любого положения можно выход найти, главное — сметку иметь. А отцу твоему все побоку, о деле не радеет он.

Я глаз не спускал с торчащего кола, все ждал, когда начнется. Вдруг смотрю — земля начала вроде как пучиться, и какой-то звук глухой донесся до меня. А дед сам на себя не похож стал — подобрался в комок, напружился. Проворно метнулся он к колышку и тесак занес, но не бьет отчего-то.

— Ну же, дед, бей! Уйдет ведь, уйдет!

А дед словно замер, выжидает чего-то. Знает, верно, старый, когда в самый раз удар нанести. Глаза у него загорелись, так и впились в кротовий лаз. И вдруг — р-раз! — как шарахнет тесаком. Из-под земли только слабый писк раздался и тотчас утих.

— А теперь рой землю, — улыбаясь говорит дед.

Стою я в нерешительности, а дед поторапливает:

— Рой, рой, не бойся!

Двух вещей во мне дед не любит: моего простодушия и моей робости. «Тебе смелость в себе растить надо, — учит меня дед. — Ни перед кем и ни перед чем не робей: ни перед зверем, будь то хоть волк, хоть пес, хоть шакал, хоть змеюка, ни перед самим шайтаном. Ничего не бойся. Бей сразу наповал!»

Дед всегда говорил, что мы, деревенские, должны уметь за себя постоять.

Я начал копать землю, пока не появилась кротовая тушка и отдельно — отсеченная голова.

— Прямо как у французов гильотина, — сказал я и растолковал деду, что это за штуковина такая — гильотина. Но он плохо слушал меня, только приговаривал:

— Ты копай лучше, да поменьше пустословь. Расчисть землю поровней. Дались тебе эти хранцузы!

Дед заново приладил колышек и луковицу.

— Сейчас еще один припожалует. Думаешь, оставят это место? Как бы не так!

Рытик, которого мы только что прикончили, был здоровенный, с пол моей руки, пожалуй. Чем-то он на маленького ослика смахивал. Я его разглядываю, а дед в мою сторону даже не смотрит.

— Деда, а почему ты к другой куче не переходишь?