Факир Байкурт - Избранное

Полицейский прошел через палисадник, нажал на кнопку звонка. Дверь открыла та же самая служанка, что и в прошлый раз. Она выслушала полицейского, спустилась со ступенек и глянула на нас через калитку.

— Да, я знаю этих людей, — сказала она. — Пусть войдут. Я доложу ханым-эфенди.

На служанке на сей раз было надето просторное деревенское платье, рукава засучены, на ногах — обувка без задников.

Мне бы обрадоваться, что нас признали, а у меня, наоборот, стало еще тяжелей на сердце. Зачем мы явились сюда? Какой прок от этого? Мы и в прошлый раз ничего не добились.

— Идите! — крикнул нам полицейский и махнул рукой.

Мы прошли в дверь. Служанка встретила нас приветливо, будто давних знакомых, пришедших ее навестить.

— Проходите, пожалуйста, проходите.

Лучше б она была госпожой премьершей, подумал я. Такая гостеприимная, приветливая… Она без умолку сыпала словами, щебетала, как весной воробьиха. С ней было легко и просто, она вливала в людей уверенность в себе и смелость. Служанка ввела нас в ту же самую большую залу, предложила сесть.

— Ханым-эфенди говорит по телефону. Как только кончит, я доложу о вас. Ну, говорите, как поживаете? Чем разрешилось ваше дело? Вы вроде по поводу куропатки приходили просить. Ах, здесь столько народу бывает, что каждого и не упомнишь, и у каждого своя забота.

— Да, большой уход не живет без забот, — кивнул дед.

— Давайте-ка я вас чаем напою или, лучше, малиновым шербетом. И пирожков принесу. Потом доложу ханым.

— Мы уже ели хлеб, — ответил дедушка.

— Так ведь проголодаться, наверно, успели. — И она вышла из комнаты.

Минут через десять служанка вернулась, неся поднос с угощением. Следом за ней появилась Назмийе-ханым. Мы оба вскочили, вытянулись.

— Добро пожаловать!

— Добрый день.

— Как поживаете?

— Спасибо…

— Ну, как ваше дело? Вы, кажется, приходили насчет куропатки?

— Да, госпожа. Только ничего у нас не получилось. Без твоей помощи, видать, не обойтись. Снова пришли с нижайшей просьбой: помоги.

— Но ведь я звонила Атилле-бею, да и вы были у него. Он немного обижается, говорит: «Все думают, будто я поддерживаю американцев». Тем не менее я просила его оказать содействие. Он пообещал, что при случае замолвит за вас словечко. Дело-то ваше, как говорится, выеденного яйца не стоит: только и требуется, что вернуть мальчику птицу. Это не экономическая, не политическая проблема.

— А с Сулейманом-беем ты не поговорила, ханым-эфенди?

— У моего мужа и так много трудностей. Я не вправе загружать его.

— Нас полицейские схватили. Сколько мы перенесли — не описать.

— Я знаю. Я в тот раз рассказала о вас Сулейману, и он заступился за вас, попросил Халдуна-бея отпустить вас. Меня весьма огорчило, что с вами так обошлись. Но что поделаешь, сделанного не поправишь.

— Даже при падишахе никто бы не посмел так обойтись с человеком. А если бы кто и посмел, Садразам [77] Садразам — премьер-министр в султанском правительстве. задал бы ему перцу. И в старые времена неверные так не лютовали. А уж во времена покойного Ататюрка злобные псы и голову поднять не решались. Разве тогда кто-нибудь посмел бы присвоить себе чужую собственность?

— Жизнь меняется…

— Но люди-то должны оставаться людьми! И человек человека должен любить, и птиц, и зверей. Этак любому насильнику и злодею руки развязаны — отнимай, присваивай, насилуй.

— Всего не упомнишь, всех дел не переделаешь. К нам тысячи людей приходят, не удивительно, что кое о чем забываешь. И вообще, почему вы без конца жалуетесь?

— К вам приходят с тысячами бед. И наша беда — одна из тысяч. Если вы забыли о нашем деле, так можно ль быть уверенными, что вы помните о тысячах остальных?

— Народ нас ценит и одобряет.

— А мы кто же — не народ?!

— Желаю всего наилучшего.

Назмийе-ханым удалилась. Мы и пальцем не прикоснулись к угощению. Встали, приготовились уходить. Служанка удержала нас за руки.

— Не обижайте нас! Сначала покушайте, выпейте, потом пойдете.

Дед прижал руку к груди:

— Спасибо, не можем. Да ниспошлет тебе Аллах всяческих благ.

— Когда уходят, не прикоснувшись к угощению, это оскорбление хозяевам.

— Если гора нанесла нам обиду, мы даже хворост на ней собирать не станем…

— Хозяин уехал сейчас в Стамбул, оттуда — в Бурсу. Дня через два вернется. Я ему сама расскажу об вашем деле.

Дед пошел к выходу, я за ним. Стоя в дверях, он обернулся:

— У нас, милая, так говорится… Только ты не обижайся на хлесткое словцо… «Милый друг мне сегодня в охотку, завтра мой муженек воротится». Слышал, будто твой хозяин сам из нашенских, из крестьян. Зачем же тогда американов на груди пригревает?