Карен Молинэ - Белладонна

Иногда я готов дать голову на отсечение, что он и Белладонна кокетничают телепатически.

Однажды ночью, когда Брайони уже легла спать, а ночная сиделка дремлет перед телевизором в соседней комнате, Гай протягивает руку к Белладонне. С мгновение она смотрит на нее, как на некое чужеродное существо, потом берет и внимательно вглядывается в ладонь, прослеживает ногтем линии и слегка хмурится.

— Твои линии говорят о беспокойной натуре и о тяге к странствиям, — говорит она. Гай улыбается. Разве это неожиданность? — Но к тому же у тебя сильна линия влияния, — добавляет она. — Даже глубже линии жизни.

— Что это значит? — спрашивает он. Его голос все еще немного надтреснут, и мне кажется, это придает ему необычайную сексуальность.

— Это значит, что влияние извне будет очень сильным, — отвечает она.

— А еще? Что ты можешь сказать о моем сердце?

Она поднимает глаза на него, прикусывает губу и снова глядит на ладонь.

— Линия сердца начинается очень высоко, это говорит об эмоциональной уязвимости, которую мы часто пытаемся скрыть под жесткой, суровой наружностью.

— Как у Белладонны, — говорит он.

— Что? — переспрашивает она. — Что ты хочешь сказать?

— Она всегда носила маску. Кто знает, какие мысли она скрывала?

— Действительно, кто знает. — Белладонна хмурится еще сильнее. — Но почему ты вдруг заговорил о ней? Я все еще напоминаю ее?

— Ты не напоминаешь никого, кроме самой себя.

— Я не хочу быть самой собой, — говорит она, не сознавая, какое признание слетело с ее губ. Не сознает она и того, что ее пальцы все еще обрисовывают линии на его ладони. До сих пор она ни разу не касалась чужой руки без перчаток.

— Почему? — тихо спрашивает он и сжимает рукой ее тонкие пальцы.

— Не хочу рассказывать.

Они не могут отвести глаз друг от друга. Не знаю почему, но, глядя на них, я почему-то вдруг вспомнил, как Маттео молча репетировал карточные фокусы, когда мы жили у Леандро. Странные ассоциации.

— Прошу тебя, — молит он. — Попробуй. Расскажи. Расскажи мне, что кроется в твоей ладони.

— Предательство, — говорит она. В мягком желтоватом свете ее лицо неуловимо меняется, на него будто бы опускается, обволакивая черты, неведомая прозрачная маска. Но не холодная и жесткая, как ее привычная маска застывшей вежливости. «Я вижу сквозь нее, — говорит себе Гай. — Я вижу, что находится по другую сторону этой маски, потому что я люблю ее».

Он не выпускает ее руку, хотя отчасти и ждет, что она может запаниковать. Но она не боится. Она знает, что у него не хватит силы справиться с ней.

Через несколько минут он со вздохом отпускает ее.

— Я никогда не причиню тебе боль, — говорит он. — Ты меня спасла. Тебе я обязан жизнью. Я сделаю для тебя все, и не только ради того, чтобы отплатить за мое исцеление. — Его щеки вспыхивают. — Знаешь, однажды Лора сказала мне, что Леандро написал ей письмо, в котором сообщал, что, по твоим словам, он тебя спас. А теперь ты спасла меня.

— Мне это и в голову не приходило.

— Тогда почему ты так меня боишься? — Хрипотца в его голосе становится еще глубже. — Знаешь, как тяжело мужчине видеть, что женщина, самая дорогая его сердцу, боится его?

Белладонна качает головой.

— Ты боялась своего мужа? Леандро обижал тебя?

Она потрясенно вздрагивает.

— Леандро? Обижал? Нет, конечно. С чего ты взял?

— Потому что ты не выносишь прикосновений, — отвечает Гай. — Сейчас ты впервые коснулась меня.

— Это не из-за Леандро, — говорит она. — Лора тебе это подтвердит. Он и вправду меня спас.

Прошу тебя, дорогая моя Белладонна, пожалуйста, заговори. Расскажи ему все, не захлопывай раковину. Он может тебе помочь, может помочь всем нам. Он нам нужен, он так добр с тобой, ну же, раскройся.

— Спас — от чего?

Белладонна начинает смеяться. Тем же самым смехом, какой я услышал, когда заговорил с ней впервые, когда рассказал о мистере Линкольне. Коротким, лающим, горьким, на грани истерики. Этот смех пробуждает от дремоты ночную сиделку, та входит, велит всем успокоиться и не шуметь, потом возвращается к телевизору.

— Гай, ну до чего же ты настойчив! — говорит она ему, утирая слезы. — Ты, как Кассиопея и Гектор, когда они дерутся из-за кости.

Как Андромеда, хочет добавить Гай, но сдерживается. Его глаза блестят, он прикусывает губу.

— В этом проявляется моя донельзя любознательная натура, — говорит он вместо этого, пытаясь обратить все в шутку.

Ого, да этот малый заговорил совсем как я!