Чезаре Павезе - Прекрасное лето

– Вы меня не узнаете?

Гвидо, как и в тот раз, был без куртки, в рубашке и серо-зеленых брюках.

– И другая здесь? – спросил он.

Тогда Джиния объяснила ему, что пришла одна, а Амелия в кафе.

– Родригес сказал мне, что я могу прийти посмотреть картины. Мы уже приходили один раз утром, но вас не было.

– Тогда садись, – сказал Гвидо. – Я закончу одну работу. Он вернулся к окну и принялся скоблить ножом деревянную доску. Джиния опустилась на тахту, до того низкую, что, когда она садилась, ей показалось, будто она падает. Она была смущена этим «садись» и чуть не рассмеялась, подумав о том, что все, и художники, и механики, сразу начинают говорить девушке «ты». Но ей было приятно сидеть, прикрыв глаза, в этом мягком красноватом свете.

Гвидо сказал что-то про Амелию.

– Мы с ней подруги, – отозвалась Джиния, – по я работаю в ателье.

Солнечный свет мало-помалу угасал, Джиния встала и, повертев головой, стала разглядывать одну маленькую картину. Это был натюрморт с ломтиками дыни, которые казались прозрачными и водянистыми. Джиния заметила, что на картине лежит пятно света, только не настоящее, а нарисованное, и что оно напоминает тот красный отсвет, на который она обратила внимание, когда вошла. Тогда она поняла, что, для того чтобы рисовать, надо разбираться в таких вещах, но не решилась сказать это Гвидо. Гвидо подошел к ней сзади и стал вместе с ней смотреть картины.

– Это старые вещи, – говорил он время от времени.

– Но красивые, – сказала Джиния, замирая от страха, потому что ждала – вот-вот она почувствует на своем плече его руку. – Красивые, – повторила она и отступила в сторону.

Гвидо, не двигаясь с места, продолжал смотреть па картины.

Когда он закуривал сигарету, Джиния, опершись па стол, начала расспрашивать его, чьи это портреты на степах и рисовал ли он когда-нибудь Амелию.

– Ведь Амелия натурщица, – сказала она.

Но Гвидо точно с неба свалился – сказал, что знать об этом не знал.

– Я сама видела, как она позировала, – подтвердила Джиния.

– Вот это новость. Какому художнику?

– Я не знаю, как его фамилия, по она позировала.

– Голая? – спросил Гвидо.

– Да.

Тут Гвидо расхохотался.

– Она нашла свое призвание, ей всегда нравилось показывать свои ноги. И ты тоже натурщица?

– Я – нет, я работаю, – вспыхнув, ответила Джиния, – я работаю в ателье.

Но она была слегка обижена тем, что Гвидо даже не предложил нарисовать ее портрет. Если ее профиль поправился Бородачу, то почему же он не нравится Гвидо?

– Амелия много чего сочиняет, – сказала Джиния, – она любит выдумывать всякие небылицы. Непонятно, чего она хочет.

– С ней не соскучишься, – весело сказал Гвидо. – Эта студия всякое видела.

– И теперь еще видит, – сказала Джиния. – Амелия и Родригес времени даром не теряют.

Гвидо посмотрел на нее не то серьезно, не то игриво: уже вечерело и выражение его лица трудно было уловить. Джиния подождала ответа, но он не последовал. После долгого молчания Гвидо сказал:

– Ты мне нравишься, Джиния. И знаешь, мне нравится, что ты не куришь. У девушек, которые курят, всегда что-нибудь неладно.

– Здесь совсем не пахнет масляной краской, как у других художников, – сказала Джиния.

Гвидо стал надевать куртку.

– Здесь пахнет скипидаром. Это приятный запах.

Джиния не поняла, как это получилось, но она вдруг увидела прямо перед собой его лицо и почувствовала, как он коснулся рукой ее затылка, в то время как она, ударившись бедром об стол, как дура таращила глаза. Наваливаясь на нее, Гвидо сказал:

– У тебя под мышками пахнет приятнее, чем от скипидара. Красная как рак, она оттолкнула его, бросилась к двери и выбежала. Остановилась она только на трамвайной остановке. После ужина она пошла в кино, чтобы не думать о том, что произошло в студии.

Но она все-таки думала об этом, и чем больше думала, тем яснее становилось ей, что она опять пойдет туда. И вот поэтому она не находила себе места: она знала, что поступила глупо, как девушка в ее возрасте уже не должна поступать. Она надеялась только, что Гвидо обиделся на нее и больше не станет пытаться ее обнять. Она не могла простить себе, что, сбегая вниз по лестнице, не прислушалась к тому, что он кричал ей вслед, и теперь не знала, звал ли он ее вернуться. Весь вечер в темном зале она с болью в сердце думала о том, что, какое бы решение она ни приняла сейчас, она все равно пойдет к нему опять. Она знала, что иначе желание снова увидеть его, и извиниться перед ним, и сказать ему, что она была дурой, свело бы ее с ума.