Теодора Димова - Матери

это не отец, а кто-то другой, более мощный и сильный, чем он

а потом, твой отец, Орльо, он так настаивал, чтобы мы поженились

и чтобы ты родился, он был дико влюблен в меня, в сущности, с тех пор вообще и не изменился, все такой же ревнивец, никак не может сообразить, что у меня никогда не было других мужчин, а это Албена уже рассказывала не столько сыну, сколько только что вошедшей педикюрше, которая раскладывала перед специальным креслом свой чемоданчик с инструментами и разными салфетками, и я думаю, что если я когда-нибудь ему изменю и он об этом узнает, я думаю, он меня обезглавит, как иракские террористы режут головы нашим, и думаю, что, как и они, снимет всё это на камеру в назидание всяким сучкам, которыми он считает всех женщин, продолжала откровенничать его мать перед этой только что появившейся женщиной, еще не посвященной в их семейные дела, Никола даже подозревал, что мать так часто меняет своих педикюрш только для того, чтобы снова и снова рассказывать им свои истории с Орльо, женщины иногда срывались, проявляя недовольство, но тогда их тут же меняли, на этот раз Албена уже давно ждала появления новенькой, предвкушая свое наслаждение от разговоров, а Никола вернул ее, да так бездарно, совсем в его стиле, на пятнадцать лет назад, она ждала новую женщину как жертву, добычу, думал Никола, но это было неважно, главное — что из-за глупости или по неведомому приказу он все-таки появился на этом свете, который так изумительно загадочен, потому что в нем существовали его мать и Явора, он был уверен, что Явора плавала в этом мире, как в аквариуме, освещая его иногда своими прозрачными глазами, и тогда он должен быть рядом, чтобы ловить эти лучи света, которыми она связывала любую вещь со всем остальным миром; необычные и странные фигуры, которые возникали из слов и глаз Яворы, завораживали его, мир каким-то непостижимым образом прогибался перед Яворой, опускаясь на колени, или, точнее, начинал походить на нее. И в эти мгновения Никола должен был находиться рядом с ней — так же, как он должен быть рядом с матерью, потому что обожал слушать интонации ее голоса, ее капризные носовые гласные, экзальтированные восклицания, неумеренный, наигранный восторг перед совершенно незначительными вещами

вау! ох! Неужели? в самом деле? с ума сойти! круто! супер!

или

это потрясающе! Нет, правда, потрясающе, Орльо обалдеет, когда я ему расскажу!

Ее голос был плотным и сильным, довольно писклявым, просто пронизывающим, как иногда казалось Николе, но несмотря ни на что он его любил, как любил в своей матери всё — и то, что она сделала себе пластическую операцию, увеличила грудь и губы, и сейчас у нее огромная грудь, тонкая талия и пухлые, пухлые губы, когда она их слегка надувала, капризничая, то становилась ужасно похожа на тинейджерку, но Николе больше всего в Албене нравилось то, что она никогда его не ругала, никогда не требовала от него того, чего всегда хотят от своих детей другие матери — учиться, получать отличные отметки и вовремя возвращаться домой.

Сейчас на улице было жарко, а мать все время зябла, но ее желание сделать кондиционер потеплее было просто нелепым, и Никола повернул рычажок на холод, скоро он наверняка услышит притворно сердитый голос матери, Николка, ну что ты сделал, поросенок паршивый, мы зачем тебя воспитываем с твоим отцом? чтобы ты устраивал нам свои дурацкие пубертатные номера, она любила делать вид, что ругается, что ужасно строгая, что она, как и другие матери, воспитывает его, а он только создает ей проблемы, и ей очень тяжело с ним, не может справиться, ну просто мучение, но роль мученицы как-то не очень удавалась Албене, да и никто этому не верил, потому что Никола был самый лучший ученик в классе, самый примерный, и никогда еще никто не пожаловался на него, наоборот, все хвалили — такой воспитанный, такой очаровательный, такой находчивый, такой умный, Албена воспринимала это как должное — другого и быть не могло, ну верно же, ее сын не мог не быть умным, воспитанным, красивым и очаровательным, хотя все равно ей было приятно демонстрировать свои материнские чувства, свою заботливость, когда она его ругала за пустяки, то всерьез верила в свою самоотверженность по отношению к семье и к собственному ребенку, но напрочь забывала о его существовании, лишь только начинались фотосессии, съемки, дефиле, она забывала даже проверить, дома ли он, что ел, как спал, жив ли вообще, но Албену никогда и ничто не смущало, Никола получал достаточно денег — и на карманные расходы, и на еду, компьютеры, игры, клубы, роллеры, скейтборды, на девушек, кафе-кондитерские, чего еще требовать от нее? Он прятал эти деньги и копил их, ему было неудобно перед Яворой и другими ребятами, было неудобно пить кока-колу перед Калиной, когда она голодной приходит в школу, неудобно покупать снаксы, когда отец Даны снова пропил все деньги, Никола всегда умудрялся оставить деньги на парте Даны или купить самый большой бутерброд и засунуть его в сумку Калины, и когда вечером она начинала вынимать из нее свои учебники, находила колбасу, луканку [6] Сорт дорогой сырокопченой колбасы. или сыр и не знала, как объяснить это матери, и давала их тайком своей бабушке Сие, а уже Сия делала с ними бутерброды для Калины, заворачивая каждый в отдельную бумажку.