Теодора Димова - Матери

Йорга вдруг замолчала, но Лидия уже привыкла к этим мгновениям внезапной тишины, предваряющим ее очередное погружение в забытье. Легкий морской бриз помогал Йорге окунуться в пепельный, все более плотный и все более глубокий сон на террасе, а Лидия продолжала красить ногти на ногах, сидя прямо на ковре, наблюдала за колыханием белой тюлевой занавески и смотрела на море, его синеву, его волшебную лазурь, отдаваясь лени и спокойствию, которое навевали каменистые берега, неправдоподобный свет, раскаленный песок, безжалостное солнце, обнажающее души, она думала о жизни этой женщины, ее молодости, ее пятерых детях и о муже, торговце оливковым маслом, думала о своей Дане и о своем Иване, об умерших родителях, о доме в Пловдиве, о своей странной доле — заботиться о величавой Йорге и разговаривать с ней, рассказывать сказки, держать ее ледяную руку, расчесывать ее седые волосы, готовить ей совсем мизерное количество супа, которое она еще могла осилить.

Лидия закончила с ногтями и вышла на террасу, чтобы забрать там чашку с кофе и печенье, которые оставляла Йорге, голова Йорги как-то странно склонилась на одну сторону, рот был раскрыт — будто в немом крике, Лидия сняла с нее черные очки и медленно закрыла своей ладонью еще не остывшие веки.

Какая все-таки счастливая смерть — умереть в одиннадцать утра, в июне, на террасе над берегом моря, на его изумительном фоне, под шепот раскалившихся камней и шипение змей в сухой траве, какая волшебная и величественная декорация для отлетающей в иной мир души человека.

Оказалось — после похорон, на которых присутствовали все пятеро детей вместе с супругами и детьми, все в темном и все до одного в черных очках из-за бескрайнего и глубокого света, льющегося отовсюду на этом острове — оказалось, что в завещании, аккуратно написанном, заверенном нотариусом и запечатанном, Йорга оставляла в наследство дом

дом, в котором все они родились и выросли, семейный дом на берегу моря — Йорга завещала Лидии

завещала деньги со своего банковского счета — тоже Лидии

дарила все свои драгоценности, вместе с личными вещами и одеждой — тоже Лидии, потому что Лидия была со мной в последние годы моей жизни, Лидия, а не кто-либо другой, так было написано в завещании.

После оглашения документа у местного нотариуса все семейство Йорги молча удалилось в беседку под большой смоковницей в дальней части двора, они поговорили минут десять — очень деловито и таинственно — и разъехались друг за другом в тот же день, не простившись с Лидией, как будто она была преступница, воровка, мошенница и змея, которая отняла у них дом их детства, дом их матери и отца, дом, где они родились и где какая-то иностранка, причем болгарка, сейчас не знала, куда ей деться от неловкости, как на них смотреть и что говорить — а все из-за этого неожиданного завещания, оно казалось ей таким незаслуженным, что хотелось сказать им; ладно, возьмите его, видно, не судьба, но где были вы все последние годы жизни своей матери? Почему никто из вас не позвонил ей? Почему никто не приехал навестить? Вы не знали, что она больна? Что скоро умрет? Разве вы ее не любили? Да, Лидии хотелось задать им все эти вопросы, но она не смела, не имела права, ведь она проявила точно такое же пренебрежение и черствость по отношению к своим родителям, оставив их одних в Пловдиве, не приезжала к ним, потому что знала, что тут же разругается с ними из-за коммунистов и демократов, как, как я могла ссориться с мамой и папой, неужели не могла уступить, пожалеть их, приласкать, как смела пренебречь этими людьми, спасшими сотни жизней, как я могла быть такой жестокой, как вот эти пятеро детей Йорги в черных очках, с их нескрываемым озлоблением и циничным отсутствием хоть малейшей скорби. Они были просто оскорблены поступком матери, которая так несправедливо обидела и унизила их, но теперь, по крайней мере, могли спокойно забыть о ней — навсегда.

После ухода соболезнующих, которые внезапно налетели в дом как саранча и столь же внезапно исчезли после обязательных ритуалов, Лидия спешила уладить все формальности вокруг получения наследства, чтобы не оставаться одной в огромном доме Йорги, который ее душа, совершенно естественно, пока еще не могла покинуть. Лидия слышала какие-то необычные звуки, шуршание, видела тени, которых раньше никогда не было, ощущала какие-то посторонние запахи, предметы передвигались, порой возникало странное движение воздуха, но не от сквозняка или порыва ветра. Йорга все еще жила в своем доме, вероятно, что-то ей говорила, но Лидии никак не удавалось ее понять, всё это заставило ее заплатить адвокату огромный гонорар, чтобы ускорить административные процедуры, так что в конце июня она стала обладательницей солидного двухэтажного дома семейства Кокалис и банковского счета в сто пятьдесят пять тысяч евро.