Амин Маалуф - Лев Африканский

Хиба представила мне его как дядю по отцовской линии, а меня ему — как хозяина, что хоть и было правдой, в данных обстоятельствах утратило всякий смысл. Ведь я был один, беззащитен, в его власти и к тому же лишился всего. Только я собрался заявить, что для меня она больше не рабыня, как Хиба повела бровью, дав мне знак хранить молчание. Далее я стал свидетелем весьма необычной сцены, и удивившей меня, и доставившей удовольствие.

Мы вошли в дом вождя, где нас усадили на шерстяном ковре, вокруг которого расположилось десятка два старейшин с хмурыми лицами — их как будто не обрадовала встреча с соплеменницей.

Хиба взяла слово. Описав меня как влиятельного в Фесе человека, искушенного в науках и в знании заветов Пророка, она поведала им, при каких обстоятельствах была передана мне владыкой Уарзазата, а также живо описала снежный буран, ставший причиной моего разорения.

— Вместо того чтобы продать меня первому встречному купцу и выручить за меня денег, этот человек привел меня в родную деревню. Я дала ему слово, что он не пожалеет об этом. — Так закончила она свой рассказ и тут же с поразительной наглостью обратилась к одному из старейшин: — Вот ты, Абдалла, сколько готов заплатить за мой выкуп?

— Твоя цена выше моих возможностей, — смущенно ответил он. — Я могу лишь участвовать десятью динарами.

Она обвела взглядом присутствующих в поисках следующей жертвы.

— А ты, Ахмед?

Тот смерил презрительным взглядом Абдаллу и отвечал:

— Тридцать динар, чтобы отмыть честь племени.

И так Хиба опросила всех, ловко играя на их соперничестве и ссорах и каждый раз получая все большую сумму. Я же складывал в уме их обещания. К моим жалким двум динарам прибавилось тридцать, восемьдесят… Последним опрошенным был дядя Хибы, который в качестве вождя племени не мог уронить себя в глазах простых членов клана и был обязан дать больше, чем самый щедрый из них.

— Двести динар! — гордо бросил он.

Я перестал верить своим ушам, однако вечером, когда я отдыхал в отведенном мне на ночь помещении, Хиба явилась ко мне с деньгами, всего больше тысячи восьми сотен динар.

— Ради Бога, создавшего тебя столь прекрасной, Хиба, просвети меня! Что это у вас за игра такая? Откуда у жителей этих мест столько денег? И отчего они мне их отдают?

— Чтобы выкупить меня!

— Тебе прекрасно известно — они могли бы заполучить твою свободу, не истратив на это ни единого биллона.

— Ну еще, чтобы откупиться.

Поскольку я по-прежнему выказывал полное непонимание, она наконец пояснила:

— Многие поколения моих предков кочевали на западе от Сахары до тех пор, пока мой дед не принялся возделывать индиго и торговать им. Теперь эта деревня зарабатывает больше денег, чем расходует, и в земле возле каждой хижины зарыто больше золота, чем имеется в каком-нибудь богатом доме Феса. Однако, предпочтя оседлый образ жизни, мои соплеменники утратили всякую воинственность. Однажды, я была совсем юной… — Она села рядом со мной, вскинула голову и продолжила: — Мы отправились на могилу одного вали. Нас было много, мужчин и женщин, стариков и детей. Это в одном дне пути отсюда. Как вдруг стражники владыки Уарзазата напали на нас. Их было четверо, нас больше пятидесяти, из которых добрая половина — вооруженные мужчины. Но никто из наших и не подумал оказать сопротивление, все бросились врассыпную, позволив каждому из четырех всадников взять в плен по девушке. Во время того необычного собрания, на котором ты присутствовал, старейшины отдавали долг, восстанавливая свою честь и честь своих сыновей.

Она уронила голову мне на плечо.

— Можешь без стыда и угрызений совести взять эти деньги. Ни один другой человек не заслуживает их больше, чем ты, мой обожаемый господин.

С этими словами она приблизила свои уста к моим. Сердце мое бешено стучало, но глаза с беспокойством следили за тонкой занавеской, отделявшей нашу комнату от той, где находился ее дядя.

Ничуть не смущаясь, Хиба расстегнула платье, предлагая мне свое роскошное тело цвета черного дерева.

— До сих пор я была рабой. Возьми же меня свободной! В последний раз, — шепнула она мне.

Расставшись с Хибой, я был одержим лишь одной мыслью — поскорее обрести воспоминание о ней, а может быть, и какой-то след в Томбукту, в той комнате, где мы впервые прикоснулись друг к другу. И вот я стоял перед тем самым домом. Хотя он и принадлежал наместнику города и предназначался для его знатных гостей, за динар передо мной открылись его двери. Уже вечером в день приезда я сидел у того же окна и вдыхал запахи, пытаясь различить среди них запах серой амбры, прислушивался к городскому шуму, ожидая появления негритянского оркестра. Я думал, что тогда непременно увижу тень пляшущей Хибы. Порыв ветра приподнимал занавески, заставляя их грациозно взлетать, словно в танце.