Эрих Кош - Избранное

Ответа мы не слышали, но женщина вернулась.

— Войдите! — Она указала в конец коридора, а сама открыла первую дверь слева и исчезла за ней.

Мы вошли. По стенам коридора развешаны виды Мостара в рамках, две-три семейные фотографии и какие-то украшения из соломы. У окна столик с комнатными цветами; в комнате, обставленной на довоенный австрийско-чиновничий манер, массивный коричневый стол с шишковатыми, словно подагрическими, ножками, стулья со спинками и сиденьями из искусственной кожи, стенные часы с маятником, буфет с зеркалом и стеклянными дверцами, за которыми виднелись тарелки и стаканы, этажерка для книг и старинный диван с высокой спинкой, обитый потертым красным плюшем.

За столом лицом к нам сидел седоватый человек с коротко остриженными волосами, в голубой рубашке, распахнутой на худой шее, на которой осталась зеленоватая вдавлинка от запонки. Брюки, подтянутые к самой груди, придерживались помочами, на ногах были шлепанцы, — вообще он производил впечатление человека, только что проснувшегося. Мы, должно быть, оторвали его от приятного занятия — протирания очков и прочих приготовлений к послеполуденному чтению газеты, уже развернутой на столе.

Он встал. Очки и глубокие морщины по обеим сторонам рта придавали его лицу что-то строгое, холодное и педантичное. Он выжидательно смотрел на мать и на меня.

— Вы нас не узнаете? — спросила мать, а я от смущения по-ребячьи жался к ней.

Человек с лицом учителя, продолжая смотреть на нас, с недоумением качнул головой.

— Не припомните? — спросила мать, улыбаясь с некоторой таинственностью.

Учитель ступил на шаг ближе, чтобы лучше нас видеть.

— Простите, — сказал он. — Что-то не припоминаю…

— Гросс… — назвала мать нашу фамилию, точно выбросила на стол козырную карту. — Жена землемера Гросса с сыном.

Но это не произвело никакого впечатления, и на лице учителя ничего не отразилось. Он только моргнул близорукими глазами и, поскольку мы уже некоторое время стояли друг против друга, спохватился наконец и без большой охоты указал нам на стулья.

— Пожалуйста, прошу вас… Так что бы вы хотели, сударыня? — спросил он, когда мы уселись, и сложил руки перед собой на столе, как, видимо, делал в классе, ожидая ответа ученика.

— Мы жили здесь перед войной… в тринадцатом и четырнадцатом годах, — продолжала мать уже несколько менее уверенно, торопясь, словно опасаясь, что ее оборвут. — Мы жили на Хамзичевой улице. Ближайшие соседи, так сказать: вы, мы, инженер Янежич, судьи Дидушицкий и Файфер, семьи Ружич и Радулович. У вас тогда еще не было квартиры, ваша супруга с детьми еще не приехала, и вы, кажется, снимали комнату у какой-то вдовы…

— Да, — сказал он.

— Вы с моим мужем ходили ловить рыбу, играли в саду, под сливами, в преферанс. И в теннис мы играли на офицерском корте… Ах! — вздохнула мать. — Было так чудесно. Жилось без забот, и на все хватало времени. Вспоминаете?..

— Да… конечно… Вспоминаю, — сказал учитель, но я не был уверен, что это в самом деле так.

Наступила короткая пауза.

— А теперь вы снова переехали в Мостар? — спросил учитель приличия ради.

— Нет! — ответила мать и посмотрела на канарейку, которая, щебеча, прыгала на окне в клетке. — Мы живем в Сараеве.

— Приехали навестить родственников?

— Друзей!.. Друзей и знакомых, — пояснила мать. Она пыталась оживить разговор и от волнения принялась щипать бахрому на скатерти. — Чтобы вспомнить старину, — продолжала она. — Двадцать лет прошло с тех пор. Я давно хотела посетить город, где провела свою молодость и лучшие годы жизни. Мы возвращаемся с моря и приехали только сегодня утром. — Тут мать обернулась ко мне, взгляд учителя последовал за нею. — Забыла вам представить, — сказала мать. — Это мой сын Никола. Студент.

— Вот как! Прекрасно! — заметил учитель. — Что он изучает?

— Право, — ответила мать. — В теперешние времена это самое разумное. Знаете… утром мы были в Цернице. Боже, как все изменилось! Все запущено, все пропадает, люди разъехались, поселились какие-то незнакомые…

— Да, сударыня, — согласился учитель, и снова воцарилась тягостная тишина. Он мучительно искал, что сказать, а мать молчала, не зная, как продолжить разговор. Из другой комнаты выглянула женщина, открывшая нам дверь, и посмотрела на нас, как бы желая убедиться, думаем ли мы уходить. Затем она снова появилась со стаканом воды и каким-то лекарством на блюдечке и поставила все это на стол перед учителем, а тот, взглянув на часы, сказал: «Извините!», высыпал порошок себе на язык и запил водой. В комнату вошел белокурый юноша в очках, немецкого типа, снял со спинки стула пальто, надел его и вышел, не глядя на нас.