Эрих Кош - Избранное

Она позвонила у дверей, я открыл, и она вошла. Старательно вытерла пыльные туфли о коврик.

— Здравствуй, — сказала она и тряхнула мою руку.

— Здравствуй, Йоша, откуда ты? — спросил я; мы прошли в комнату и сели.

— Как ты? — спросила она.

— Хорошо, а как ты, Йоша? — ответил я. — Откуда ты приехала?

— Да вот, приехала на какие-то курсы, — сказала она и встала, чтобы посмотреть книги на полках. — Много книг у тебя, — удивилась она. — Все прочитал?

— Нет, Йоша, — признался я. — Времени нет.

— Верно, — согласилась она. — И я не успеваю… а все-таки в этом году прочла кое-что, — сказала она и принялась перечислять названия книг.

Разговор не клеился: мы долго не виделись. К тому же Йоша была человеком сдержанным и никак не могла освоиться. Она и никогда-то не была словоохотливой — говорила краткими, отрывистыми фразами. Я с интересом разглядывал ее. Она чувствовала себя неловко в незнакомой квартире, сидела на кончике стула, едва касаясь рукой стола, и озиралась вокруг. Я старался заставить ее рассказать о себе, мы перешли к воспоминаниям, и лед был сломан.

Я гадал, сколько ей может быть лет. Когда началась война, ей было пятнадцать, значит, сейчас ей должно быть года двадцать три. Выглядит она старше. На ней короткое, плохо сшитое платье из кремового ситца с красными цветочками. Лето, жара, но она все-таки надела серый суконный жакет, напоминающий военную куртку, и ежилась в нем, точно стыдясь того, что под тонким платьем обозначаются формы тела. На ногах у нее носки и туфли со стоптанными каблуками. Волосы коротко подстрижены, не завиты и висят прямыми прядями, лицо загорелое, загрубевшее от ветра, а руки шершавые, крупные, сильные и влажные.

С тех пор как мы виделись в последний раз, на курсах в Цесинье, она снова работала в районе, среди молодежи, и в числе первых пошла на строительство дороги, которую молодежь прокладывала в Боснии. Она осталась там все три срока — поехала ранней весной, а вернулась поздней осенью, с последними. Неоднократно ее объявляли ударницей, и значков у нее теперь столько, что она их и не носит, остались дома.

С осени до весны она работала помощником референта по социальным вопросам — нужно было, чтобы кто-то, пользующийся авторитетом у партизан, занялся инвалидами и семьями погибших. Когда она покончила с этим, надо было обойти села, началась перепись скота, а крестьяне отнеслись к мероприятию с недоверием. Весной пришла директива создать бригады для строительства другой, еще более важной дороги в Боснии. Йоше поручили организовать бригады по всему району, а потом надо было ехать с ними — и она поехала. Нужно было перебросить на работы вблизи Белграда вторую смену — и Йоша так и осталась с бригадой до конца лета. Затем она работала по снабжению, которое никуда не годилось, так как им занимались бывшие торговцы, а теперь вот приехала на курсы по задругам [7] Сельскохозяйственные кооперативы. и экономике — в районе основываются задруги.

— Это, — замечает Йоша, — теперь важнейшая задача. — Район идет вперед. Работаем, брат, — говорит Йоша. — План выполним за четыре года, это дело верное, можешь не сомневаться. Уж мы за что возьмемся, того не выпустим, пока не одолеем. Коста говорит.

Коста Спахич — секретарь районного народного комитета; она то и дело поминает его и ссылается на его слова. В соревновании район наверняка будет на первом месте в Черногории («говорит Коста»), а может, и во всей стране: существует только два, которые лучше его, — один в Сербии, другой в Боснии. Йоша точно знает их названия. Снабжение еще не на самом высоком уровне, но Коста говорит, что и оно наладится, как только начнут работать задруги. Гостиницы в Новом в прошлом году уже работали лучше, чем до войны, «в старой Югославии», а к тому же там строятся еще две. Пострадавшие от пожара дома уже отремонтированы. Рыбацкая задруга получила два новых судна, консервная фабрика работает полным ходом, осушена большая часть низины в Суторине, где закладывается образцовое садоводческое хозяйство. Йоша спохватывается, достает из кармана жакета маленькую записную книжку и читает мне, сколько в каком году высажено деревьев.

Она разрумянилась. Понемногу разговорилась. «Как видишь, работа идет», — заключает она. Задав мне несколько вопросов, она еще раз посмотрела на мои книги, приложила к уху часы, проверяя, идут ли они, и собралась уходить. Оставаться она больше не могла, и я пошел проводить ее.

На улице все так же шпарило июльское белградское солнце. Мы пошли по теневой стороне, под липами, вышли на Теразии и здесь простились. Я остановился на углу у «Балкана», обернулся и смотрел, как она медленно удаляется по улице. «Может быть, она чего-нибудь хотела? — подумал я. — Зачем она меня отыскала?..»