Эрих Кош - Избранное

— Отчего же это он? В чем он мог тебя упрекнуть?

— Ни в чем, только в том, что я из Новиграда. Боялся, свезу в город последнего сына, а дом, баркас и сети должны были к Божо перейти.

— Вот оно что. И все-таки ты вышла в шторм ему помогать.

— Это совсем другое. Тут закон такой. Если бьют в набат, все, кто стоит на ногах, выходят на берег.

— А что с Божо?

— Ушел в армию, женился. И больше в селе не показывался.

— Ну а ты как, Стана?

— Я тоже вышла замуж. В соседний с Томой дом. Старому назло — чтобы вечно глаза ему колоть.

— А муж? Как это он от тебя в Америку уехал?

— Так и уехал — выправил паспорт, билет на пароход достал и уехал. На следующий день после свадьбы и собрался.

— Он тебе пишет? Вернуться не думает?

— Никогда не писал и возвращаться не думал. Другие надеялись, что он вернется, особенно отец его ждал, а я еще тогда знала, что никогда он не вернется.

— А за другого выйти не хотела?

— Не хотела, хотя возможности были. За ошибки надо платить. Это долг мой тому, кто уехал в Америку, и его бесприютной душе.

Поднялся ветер, и море снова разыгралось, волны подкатывали к порогам домов, грозя достать их длинными руками и утащить в пучину.

— Опять разбушевалось.

— Пусть отбушуется. Дышать станет легче. Из-за этого Томы и свекор мой поплатился головой.

— Как это, Стана? Когда?

Она села. Села с ним за стол, напротив него, впервые за все то время, что он был тут.

— В самом начале войны, когда итальянцы пришли, — начала она. — Наши забросили сети за островом, а когда вернулись, получили предупреждение, что ночью намечается нападение на итальянский караульный пост вверху над дорогой и что им надо где-то переждать, пока не уберутся каратели. Все согласились, кроме Томы. Рыбаку, мол, сети свои бросить все равно что солдату винтовку. Погода — хмурится, вот-вот налетит буря, сети спутаются, порвутся, а нигде такого не написано, что каратели отсюда быстро уберутся. Сети, мол, на этот раз даже поплавками не помечены, а по нынешним временам может случиться, что они и вовсе сюда не вернутся, как же тогда женщины и дети по всему морю будут сети искать? И останутся они без сетей именно тогда, когда они им больше всего требуются. А выйдут утром в море мужики — всякому понятно будет, что тот, кто о своих делах и заботах печется, не имеет касательства к тому, что творит сумасшедшая молодость. Если же они бросят сети на произвол судьбы, этим самым и покажут на себя, что знали о том, что готовится. Дома их спалят, детей и женщин в заложники возьмут, куда им тогда от позора деваться? Да и потом, пока итальянцы опомнятся, они успеют с уловом вернуться, а если, паче чаяния, за это время возникнет опасность, женщины выставят в окнах какой-нибудь знак, они высадятся где-нибудь в стороне и уйдут в горы.

Это всех сбило с толку. Разошлись по домам. Ночью у дороги началась перестрелка, над подожженной итальянской заставой взметнулось пламя. В потемках без побудки собрались рыбаки на берегу и вышли в море; на веслах, чтобы шум не поднимать. Приплыли к острову, начали сети вытаскивать, а тут с гор налетела гроза. Дожидаться, пока уляжется ветер, некогда было, сети зацепились за камни, рыбаки пожалели их бросить и слишком долго с ними провозились. Улов был, как никогда: рыбы в сетях — что виноградных гроздьев на лозе в урожайный год. Заторопились назад; в селе вроде бы все было тихо и спокойно.

Но только пристали к берегу и начали высаживаться, их окружили каратели. Затворили в еще не остывшей после пожара заставе, продержали весь день без еды и питья, а под вечер свели вниз, к дороге, как раз к тому месту, где теперь Милина гостиница, и поставили к стенке. Из каждого дома самое меньшее было тут по одному; вот потому-то почти все женщины в селе и носят траур. Один только старый Тома уцелел; когда карабинеры убрались и женщины пришли отыскать своих, они его нашли живым под грудой тел. Он был ранен, по сию нору закидывает правую ногу.

— Он мне об этом ни словом не обмолвился, — признался приезжий.

— И не обмолвится! Когда из-за него и его сетей столько народу погибло.

— Не только из-за него. Сети же общие были.

— Его вина самая большая: был бы он настоящий мужчина, не позволила бы ему совесть в живых остаться.

— Что же, самому подставиться под выстрел ни за что?

— Как это ни за что? Когда погибло столько родных, которые были моложе и нужнее его. И он должен был получить свою пулю. — Гримаса ненависти свела ее губы. Должно быть, что-то еще стояло между ними.