Эрих Кош - Избранное

— Вы желаете знать кто? — переспросила она, надвигаясь на меня всей своей тушей. — Не кто иной, многоуважаемый господин Раде, как кит, кит, кит ! Огромный кит , по имени Большой Мак !

Что мне оставалось делать? Отказаться от квартиры во исполнение своей угрозы? Но это невозможно в нынешнем моем состоянии подавленности и смятения духа. И кроме того, он все равно уже почти в Белграде. Хозяйка и сама прекрасно понимала, что на этот шаг я не отважусь. Она ощущала свое явное превосходство надо мной с тех пор, как кит так рискованно близко подобрался сюда. Однако было немыслимо с видом побитого пса безответно забраться в свою конуру. Надо было спасать свой престиж, если уж проиграна игра, и я сказал как ни в чем не бывало:

— Подумаешь, важность — какую-то дохлятину приволокли в Белград. Я устал, пойду посплю.

— А, увиливаете! — вцепилась хозяйка в меня. — Теперь хотите отмахнуться, а раньше грозились съехать с квартиры за одно только упоминание о нем. Газеты подозревали в обмане, а когда нам удалось его заполучить, когда мы, верившие в него с самого начала, доказали, что он существует, вы решили отделаться пустыми словечками. «Подумаешь, важность!» В то время как я отстаивала его, вы над ним издевались, а теперь думаете, вам все с рук сойдет! Нет, подождите, вам не удастся отвертеться! — говорила хозяйка, пытаясь задержать меня, но, вырвавшись от нее каким-то чудом и оказавшись на пороге своей комнаты, я снова обрел уверенность в себе и дал выход кипевшему во мне возмущению:

— А вы-то тут при чем? Вы-то что с ним так носитесь? Как будто он ваш. Не вы же его, надо думать, родили, хотя он на вас и похож.

Она рассвирепела. Заверещала. Я быстро захлопнул дверь, повернул ключ и в совершенном изнеможении рухнул на тахту. Меня била дрожь. Я сжался и стиснул зубы, чтобы не завыть. Вот до чего дело дошло! Но по всей логике событий этим и должно было кончиться. Хозяйка между тем ринулась к телефону обзванивать своих знакомых и приятелей. Она кричала в трубку с таким расчетом, чтобы мне за дверью было слышно все от слова до слова, а речь шла, разумеется, о ките. Потрясающем, единственном в своем роде ките, которого вскоре им предстоит лицезреть — кто знает, может быть, первый и последний раз в жизни.

— Подумайте, ведь еще вчера я могла бы умереть и не увидеть кита. (Нет-нет, со мной ничего не случилось, это я так!) Но представьте себе, находятся отдельные субъекты, которые этого не умеют ценить. Да, такие уж у нас люди. Завидуют чужому успеху и возвышению. Так им и кажется, что от них оторвется кусок, если они кому-нибудь окажут уважение.

Вслед за первым телефонным звонком последовал второй и третий, и во второй и третий раз хозяйка принималась восхищаться его размерами и весом, словно это она его вытащила из пучины, словно она (а не я) родилась на море, словно она (а не я) выросла в рыбацкой семье и всю жизнь только тем и занималась, что охотилась на китов, а между тем, я был уверен, она ни разу не была на море и наверняка не умеет плавать, а карп и судак — единственные рыбы, которых ей доводилось когда-либо видеть. Впрочем, это нисколько не мешало хозяйке проявлять свою осведомленность в вопросах рыболовства и призывать своих приятельниц идти смотреть кита в ее сопровождении.

— Они обязаны пропустить меня, — твердила хозяйка. — Я горой стояла за кита в то время, когда другие и слышать не хотели о нем, и даже поссорилась с некоторыми маловерами из моих квартирантов.

Снова полетели камни в мой огород. Улучив момент, когда она удалилась из холла, я незаметно выскользнул на улицу.

Я бродил как неприкаянный, словно бездомный бродяга или студент, лишившийся крова, и вдруг мне захотелось вот так, одному, по-студенчески, побродить по Калемегдану. В вечной суете и спешке обычно забываешь про себя. Я уже и не помню, когда в последний раз дышал свежим воздухом под открытым небом. До обеда сидишь в канцелярии, потом вздремнешь часок, а вечером, смотря по настроению, то завернешь к приятелю, то встретишься с Десой, когда ее мужа нет в городе, побудешь немного вместе, таясь, разумеется, от посторонних глаз, проводишь ее домой и снова — в свою берлогу. Я работаю еще и сверхурочно ради небольшой прибавки к жалованью, на которое особенно не разойдешься. Потом собрания — профсоюзные или встречи фронтовиков, посещения сестры и прочие обязанности, — ну и живешь в вечной суматохе, словно на перекрестке: чуть зазевался — и угодишь под машину. Так время и проходит. А с некоторых пор после того, как перевалило за четвертый десяток, оно побежало, понеслось от меня с неостановимой быстротой.