Сергей Саканский - Человек-тело

Следователь задал несколько общих вопросов о моей жизни вообще, я вдруг набрался наглости и перебил его, спросив, в чем конкретный повод этой беседы.

— Вы были в близких отношениях с госпожой Жиловой. Когда вы видели ее в последний раз?

Я рассказал. Было бы неправильным запираться. Я рассказал о том, что принес грибной суп, который хотел вылить.

— Это был несчастный случай, — сказал я. — Понятия не имею, каким образом ядовитый гриб оказался среди здоровых.

Следователь вскинул брови и глянул круглыми глазами из-под круглых очков.

— Гриб? Вы говорите — гриб? Да в организме этой женщины экспертиза обнаружила яды сразу трех токсичных грибов!

Он лизнул палец, пролистнул бумаги в папке и вытащил одну.

— Полюбуйтесь, — следователь протянул мне ее через стол.

Я накрыл бумагу ладонью.

— Лучше скажите, я не взял плюсовые очки.

Следователь пожал плечами.

— Пожалуйста. Бледная поганка — это то, что убило ее. Яд ничем нельзя нейтрализовать. Кроме него, в печени присутствовали токсины паутинника триумфального и мухомора вонючего.

— Вонючего? — глупо переспросил я.

— Вонючего, — серьезно сказал следователь, кивая с пальцем, прижатым к дужке очков и тем самым поправляя их. — Это научное название гриба. Каким образом можно так ошибиться, чтобы собрать сразу три ядовитых вида?

Я пожал плечами.

— Не было среди этих грибов ни бледной поганки, ни мухомора вонючего. Я неплохо разбираюсь в грибах.

— Но в организме они тем не менее были найдены.

Меня вдруг прошила простая и страшная мысль.

— Вы не рассматривали вероятности, — сказал я, — что покойная приняла весь этот комплекс ядов сама?

— Рассматривал. Но я не вижу никаких мотивов для самоубийства. Может быть, у тебя есть какие-то соображения?

— Стоп. Я не хочу переходить с вами на ты.

— А я всегда обращаюсь на ты к убийцам.

— Я не убийца. Поэтому давай-ка остаемся на вы, ладно?

Следователь опустил очки на нос и пристально посмотрел на меня поверх титановых колец, уже совсем не похожий на Леннона. Я спросил:

— Состояние ее здоровья на момент смерти известно?

— Разумеется. Никаких смертельных недугов.

— Личная жизнь, какие-нибудь любовники?

— Ее личной жизнью были вы.

— Выходит, как ни крути, я виноват.

— Вы имеете полное право на выводы.

Я пытался сообразить. Ленка была чрезвычайно скрытным человеком. Неизвестно, непонятно, что творилось в ее душе. Может быть, я был всем смыслом и солью ее жизни и, предав ее во имя другой, разрушил всю ее жизнь? И вот, таким китайским способом она решила отомстить. Заставить меня страдать — и сознанием того, что явился невольным убийцей, и даже, может быть, расплачиваться за это тюрьмой… Бессмыслица!

— Одним словом, — сказал Пилипенко, — информация к размышлению. — Мы не можем с точностью утверждать, что яд был именно в той кастрюле, которую вы принесли. Доказать этого не можем. Оснований для того, чтобы обвинить вас, у меня пока что нет.

— Что значит, пока что? Вы что же — уверены в том, что я умышленно отравил эту женщину?

Пилипенко посмотрел на меня выразительно, плотно сжав губы. Сказал:

— Я уверен лишь в том, что рано или поздно разоблачу убийцу.

Нет, мои записи не превратились в мягкий триллер а-ля Тюльпанов. Наверное, так навсегда и останется для меня тайной то, что произошло с бедной моей женщиной.

Мысль № 1

Некрасавицы всегда самые бойкие трахуньи. О, бойкая трахунья моя, какую жалость иногда я испытываю к тебе!

[На полях: «Это он об ком? Опять о ней?»]

Мысль № 2

Есть два типа писательских жен, писательских женщин вообще, о чем говорит мне мой личный опыт, откровения друзей, сама история…

Большинство жен не то чтобы равнодушны к творчеству своего мужчины — они не читали ни строчки из его писаний. Тому есть разные причины: одна вообще не читает никаких книг, поэтому и самого прочитать — для нее труднейшая задача. Другая боится, что ей не понравятся тексты возлюбленного, и она потеряет к нему остатки уважения. Третья попросту думает: да знаю я его как облупленного — чего такого он там напишет?

Мысль № 3

Вторая категория, малочисленная — это женщины-поклонницы, женщины фанатички. Это героические подвижницы своих пишущих мужчин, они помогают им всю жизнь, берегут их рукописи, после их смерти — оставляют воспоминания. Жена Булгакова, Достоевского, Мандельштама… Много их.