Алексей Ручий - Живодерня

- Здравствуй, Олег. Как твои дела?

Она в принципе еще ничего. Ей, наверное, немного за сорок. Не знаю, есть ли у нее муж и семья. Не спрашивал. Наверное, нет – обручального кольца я не видел. Хотя, может, она его просто не носит. И мы практически не общаемся.

- Нормально.

- Я вот тебе еды принесла.

Она идет на кухню со своими долбаными пакетами. Я еду следом. На кухне шумит телевизор. Она косится на раковину, полную грязной посуды. Я говорю:

- Да вот все руки не доходят ее помыть.

Она молча подвигает себе табуретку и садится. Достает пачку сигарет, извлекает одну и закуривает.

- Что там по телевизору?

- Не знаю, - вру я, - не смотрел.

- Говорят, сегодня опять что-то взорвали.

Черт, может, и взорвали – каждый день что-то взрывают – и что с того, неужели телевизор нужен только для того, чтобы узнавать из него о том, что где-то что-то взорвали?

- Не знаю, - пожимаю плечами я.

- Людей погибших жалко.

Никого тебе не жалко. И не надо рассказывать. Не за что их жалеть, себя пожалей. Твоя профессия – не жалость, твоя профессия – видимость жалости. Мне вот совсем не жалко.

И вообще хорошо, что ты не видела мою винтовку. Лучше бы тебе ее вовсе не видеть. Моей винтовке тоже никого не жалко, телевизору никого не жалко, даже людям там, за окном, никого не жалко. Пока они сами не стали жертвами.

Она курит, медленно втягивая никотиновый дым. Я выкладываю содержимое пакета и перекладываю продукты в холодильник. Опять сосиски. Достало!

- Деньги у телевизора рядом с вами. Спасибо. Только купите, пожалуйста, в следующий раз что-нибудь другое, а то сосиски уже надоели.

Она молчит. Отрешенно кивает. Я щелкаю на канал Discovery. Там показывают передачу про самые скоростные машины на земле. Мощные болиды летят по поверхности высохшего солевого озера. Словно пули, выпущенные из моей винтовки. Быстро и неотвратимо.

Так проходит где-то полчаса, а, может, и больше. Социальная дура курит сигарету за сигаретой, изредка мы обмениваемся короткими фразами. Потом она встает.

- Ладно, я пойду, надо зайти еще к двум людям.

- До свидания.

Я еду за ней в коридор и закрываю дверь. Странная она. Одним словом, дура. Я возвращаюсь на кухню. Невнятное бормотание телевизора с уменьшенной громкостью. Я снова переключаю на MTV. Показывают клип Бритни Спирс.

А Бритни – телка что надо. Она меня возбуждает. Дослушиваю песню и еду в туалет. Расстегиваю ширинку. Достаю член. Он встал. Представляю себе Бритни Спирс и мастурбирую. Вы не подумайте – в этом плане я абсолютно здоров. Вот только из-за моих ног вместо секса приходится обходиться более простым способом самоудовлетворения.

Кончаю, смываю и возвращаюсь на кухню. Мою руки в раковине и включаю плиту. Пора поесть по нормальному, что-то уже хочется. Набираю в единственную чистую кастрюлю воды и ставлю на плиту. Синее газовое пламя подрагивает, мелкие капли воды на поверхности кастрюли с легким потрескиванием ползут по эмалированному краю и, собравшись в кучу, медленно испаряются.

Занавески слегка подрагивают от сквозняка. Шипит, испаряясь, вода на плите. По телевизору показывают рекламу.

Телевизор предлагает покупать, приобретать и потреблять, телевизор дает шанс, телевизор создает и показывает мир. Телевизор-бог, телевизор-чудо, телевизор-шкатулка с возможностями. Возможностями, которых у меня нет там, в реальном мире.

Вообще, на самом деле, есть у меня несколько идей по поводу того, как реально изменить телевидение:

1. Ну, во-первых, людям, как ни крути, нравится смотреть на насилие, разрушение и тому подобное – поэтому-то фильмы-катастрофы, да и просто выпуски новостей, всегда вызывают повышенный интерес со стороны зрителей. Именно поэтому необходимо создать канал, на котором будут транслировать исключительно насилие и разрушение; и даже если в мире ничего такого происходить не будет, нужно будет все равно придумывать и показывать кровь и смерть. Кровь и смерть – это круто, люди от этого балдеют. Если это чужие кровь и смерть, конечно.

2. Во-вторых, на всяких там спортивных соревнованиях, например, я бы играл гимны всех участвующих стран одновременно, чтобы получалась такая чудовищная какофония, которая бы символизировала вечный мир и единение. Какофония, от которой у зрителей бы полопались барабанные перепонки.

3. И, в-третьих, я бы вообще не стал показывать передачи и фильмы про любовь, добро и все такое – Ромео и Джульетта типа и тому подобное, - все равно это никому по большему счету не нужно. Людей-то интересуют не чувства, а то, кто с кем спит и прочие интимные подробности. И на добро всякое им плевать. Больше секса, больше похоти – и никакой любви.