Алексей Ручий - Живодерня

Я тоже подошел к гробу, хотя смотреть на отца мне не хотелось. Я от него ничего хорошего не видел. Помер и помер. Свалить бы отсюда. Так думал я.

Плохо помню, что было потом. Могильщики подняли гроб на веревках, принялись опускать его в яму. Кто-то из них поскользнулся и отпустил свою веревку. Гроб полетел к ебени-фени в могилу, сломался, и из него вывалился труп нашего дорогого папаши. Прямо в грязь.

Пиздец, что тут началось! Танька впала в истерику, Эдик принялся метаться и материться на могильщиков. Я психанул. Говорю же, ненавижу, когда сеструху заставляют плакать.

Я съездил по морде одному из могильщиков и засадил ногой по яйцам другому. Тут подрубился и Геныч. Началась настоящая бойня.

Потом я вообще не помню. Кажется, откуда-то появились еще какие-то небритые мудаки (наверное, тоже могильщики), удары посыпались отовсюду. Правда, тех долбоебов, из-за которых плакала сестра, мы все ж успели нехило отмудохать! А после можно было уже огребать и самим.

Потом приехали менты и нас с Генычем забрали в мусарню. Перед этим неплохо обработали резиновыми дубинками и ногами. Умеют бить, суки…

В ментовке нас немного попрессовали, но, видимо, памятуя о том, что мы и так совсем недавно потеряли любимейшего папашу, быстро отстали, определили в камеру и больше не трогали. Я очень боялся, что Геныч пальнется на наркоте, но эта хитрая сука за годы ширки так научилась притворяться, когда надо, трезвым, что ни один мент героина в его крови и мозгах не учуял.

И вот, значит, сидим мы в ментуре, рядом спит жуткого вида бомж. От него воняет мочой и перегаром. У Геныча начинается отходняк. Я вижу, как его начинает слегка трясти. Он сидит молча, уткнувшись головой в ладони. Точно говорю, жить ему на этом говне недолго осталось.

Я хочу с ним поговорить.

- Геныч, а ты отца любил?

Он словно меня не слышит. Проходит минута, а то и две, когда он вдруг говорит:

- Любил. Я всех люблю.

- Ты гонишь, брат.

- Блядь, а ты любил?

- Нет.

- А я любил…

Геныч вновь опускает голову в податливый туман своих ладоней. Он далеко отсюда.

Сипло хрипит дверь. Появляется мент. Он недобро смотрит на нас и пихает ногой вонючего бомжару. Тот что-то мычит, но не просыпается.

- Эй, бля, давайте на выход, - говорит мент нам.

Я толкаю Геныча, тот нехотя поднимает голову.

- Быстрее, суки, - рычит мент, - пришли за вами.

Нас ведут по коридору. Мимо проходят менты в серой форме, похожие на засохшую сперму. Ненавижу ментов. Ненавижу…

Мы входим в какую-то комнату, такую же серую, как и все вокруг. Там сидит еще один спермообразный мент. Рядом Танька.

Мент смотрит в протокол, потом на нас.

- Ну что, граждане хулиганы? Будем исправляться? - мент ехидно улыбается, обращаясь к нам обоим одновременно.

Сразу видно, что сеструха отвалила ему на лапу бабла. Иначе он не стал бы так с нами разговаривать. Мы молчим. Геныч, наверное, думает о героине. Я о том, как меня угораздило вмазаться в эту говеную тему с похоронами. Надо сваливать.

- Понимаю, что у вас несчастье, но вести себя надо подобающе, - мент продолжает лыбиться, - нехорошо сестру расстраивать, - он кивает на Таньку. Я б его замочил.

Мент смягчается, говорит почти отеческим голосом. Словно решил занять вакантное место безвременно оставившего нас родителя.

- Ладно, на первый раз мы вас прощаем, так что можете быть свободны, - бля, меньше всего я хотел получать подачки от тебя, ментовская сука.

Он поворачивается к Таньке:

- Можете забирать их.

Она встает и глухо говорит:

- Идем, - и направляется к выходу. Мы за ней.

- Да и еще… - окликает нас мент. Поворачивается только сестра. – Соболезную…

«Пошел ты в жопу», – думаю про себя я. Вместе со своими ментовскими соболезнованиями.

Мы выходим из ментовки во все тот же серый, холодный дождь. Сестра говорит нам:

- Отца похоронили…

Я молчу. Похоронили и ладно. Мы идем дальше. Мимо кадрами непрекращающегося черно-белого фильма плывет мокрая аллея. Пусто.

Я останавливаюсь у ларька, Танька с Генычем идут дальше. Мне нужно купить сигареты.

Они удаляются. Я беру пачку из рук хмурой продавщицы, расплачиваюсь и, на ходу доставая сигарету, принимаюсь догонять брата с сестрой.

Закуриваю. Таня и Геныч плывут впереди, словно две каравеллы. По серому морю дождя. Они прекрасны. «И все-таки у нас дружная семья», - думаю я.

Он был Свиньей. Самой что ни на есть, точно говорю. Свиньей от головы и до ног, под мышками и в паху; Свиньей он и родился.