Альберто Моравиа - Скука

— Нет, — заорал я, — я не хочу ложиться в постель, я хочу знать правду!

— Какую правду?

— Правду, и все, какой бы она ни была.

— Я тебя не понимаю.

— Вчера ты не явилась и даже не предупредила меня о том, что не сможешь прийти. Сегодня ты заявляешь, что мы должны видеться реже. Я хочу знать, что за всем этим стоит.

— Я тебе уже сказала: дома стали ворчать.

Я снова почувствовал, как вертится у меня на языке: «Это неправда, а правда в том, что ты спишь с Лучани».

Но в то же время я понимал, что ни за что не смогу этого выговорить. Так я и остался сидеть, молча и хмуро глядя в пол. Потом почувствовал на своей щеке ее руку.

— Тебя это так огорчает? То, что я буду приходить не каждый день?

— Да, огорчает.

— Ну хорошо, пусть все будет так, словно ничего не было. Только нам следует быть осторожнее. Скажем, да­вай встречаться в разное время: один день так, другой эдак. Завтра утром я позвоню тебе и все распишу по дням. Ну что, теперь ты доволен?

Вот так, неожиданно и странно, Чечилия вдруг отка­залась от своего намерения сделать свои визиты более редкими. Я был так удивлен, что не успел даже ничего заподозрить. Мне стало ясно: несмотря на свой ранний женский опыт, Чечилия была еще совсем молоденькой девушкой, которая боялась родителей и именно из-за этого решила сделать наши встречи более редкими; одна­ко, столкнувшись с моим огорчением и подозрительно­стью, она переменила решение и пошла мне навстречу. То есть она не врала мне и не изменяла, она была бесхитрост­ной, безо всяких тайн девушкой, которая разрывалась между дочерним послушанием и привязанностью к лю­бовнику. Мне показалось странным, что я не понял этого раньше, и внезапно в моих глазах потеряло всякое значе­ние даже то, как актер держал ее под руку: может быть, и в самом деле он вел себя так со всеми знакомыми женщи­нами независимо от того, какие у них были отношения. Однако эти мысли занимали меня недолго. Ибо я вдруг понял, что не только не обрадовался тому, что Чечилия переменила свое решение, я вдруг ясно увидел, что на нашем горизонте, словно темное облачко в чистом небе, снова замаячил призрак скуки.

— Спасибо. Но, если хочешь, мы действительно мо­жем встречаться пореже: скажем, раза четыре в неделю.

— Нет, нет, ерунда. Я что-нибудь придумаю.

Она подошла к креслу, на которое недавно бросила свитер, и снова принялась раздеваться. Я смотрел, как, сомкнув на боку руки, она расстегивает молнию, и спра­шивал себя: «Неужели все эти ловкие и грациозные дви­жения, которыми она сбрасывает с себя одежду, обнажая тело, стали вдруг в моих глазах такими же скучными и бессмысленными, какими были раньше?» И после ми­нутного размышления вынужден был признать, что это именно так.

Чудо вдруг повернулось ко мне изнанкой; то, что при­давало действительности характер волшебства, было вдруг словно отобрано самой Чечилией, которая была такой желанной, пока я подозревал ее в измене, а теперь, когда я убедился, что был не прав, снова как будто перестала существовать: да, я воспринимал ее поверхностью чувств, но от этого она не становилась более реальной. Я поду­мал, что она — «вся здесь», вся в этом жесте, каким она расстегивает молнию, безо всякого намека на какое-либо отдельное от меня существование и тайну, и именно по­тому ее для меня нет; я уже и так владел ею, владел до того, как половой акт даст совершенно ненужное под­тверждение этому и без того отчетливому чувству облада­ния; она и так была моя, и потому при виде ее я не испы­тывал ничего, кроме скуки. Помню, что, размышляя обо всем этом, я тоже раздевался и не без опаски бросил взгляд на свой член, беспокоясь, что под влиянием этих мыслей он не встанет. Но я ошибся и, как никогда, вос­хитился могуществом природы, которая заставляет чело­века испытывать желание без настоящего желания. Те­перь и я был совсем голый. Я лег на диван, на спину, как ложится больной в кабинете врача, с ощущением пред­стоящей малоприятной и очень далекой от любви проце­дуры.

И тут произошло неожиданное. Чечилия, кончив раз­деваться, как всегда подошла на цыпочках к окну и задер­нула шторы, а потом вдруг с неожиданным страстным порывом — так, почувствовав себя небывало свободны­ми, мы бежим навстречу морю — бросилась к дивану и с воплем триумфа рухнула на него, подмяв меня под себя всей своей тяжестью. Потом неловко встала надо мной на четвереньки и, упираясь ладонями в мои плечи, вос­кликнула:

— Ну признайся, признайся, ведь ты подумал, что я изменяю тебе с Лучани?