Евгений Войскунский - Девичьи сны

Скрежет тормозов. Грузовик останавливается, из окошка зло кричит шофер:

— Тебе, отец, жизнь надоела? Идешь-шатаешься, под колеса чуть не угодил!

Круглов тупо смотрит на молодое толстощекое лицо.

— До Ленинграда далеко?

— Чего? — не слышит водитель. — Чего ты бормочешь?

— До Ленинграда…

— Это ты в Питер идешь? — хохотнул шофер, — Ну даешь, отец! Садись, довезу тебя до Всеволожска. А там электричка.

Он глядит, как Круглов беспомощно пытается занести ногу на ступеньку кабины.

— Пьяный ты, что ли?

Спрыгнув, шофер подхватывает Круглова под мышки, подсаживает в кабину. И, снова сев за руль, в слабом свете приборной доски всматривается в неожиданного пассажира.

— Вы мокрый весь, — говорит. — По лесу, что ли, ходили?

— Ошибка, — бормочет Круглов.

— Чего?

— Ошибка…

Парень, покачав головой, трогает машину. Гонит вовсю. Наверное, учуял, что с этим человеком что-то неладно.

Вот станция, слабо освещенная двумя-тремя фонарями, тоже изнемогшими от непогоды, от трудного начала весны. На перроне пустынно, если не считать сидящего на скамейке человека — согбенной неподвижной фигуры в тулупе или в салопе, не разберешь.

— Бабуся, — обращается к ней шофер, — не подскажешь, когда электричка на Питер?

Фигура поднимает усатое лицо:

— Кривожопый стекольщик тебе бабуся.

— Ну ошибся я, — обижается шофер. — Сразу кривожопый… Когда электричка?

— В десять сорок.

— Вы посидите тут. — Шофер усаживает Круглова на скамейку.

Он довез ненормального пассажира до станции, ни копья с него не получил, плюнуть бы да уехать, поскорее до теплого домашнего уюта добраться, а что-то держит его тут. Как последний дурак, идет к кассе, стучит в непрозрачное стекло, выкладывает кровные сорок копеек, возвращается к Круглову, сует ему билет:

— Возьмите. Поезд через полчаса — дотерпите? Ну, счастливо вам.

Плохо помнит Круглов, как сел в электричку, как ехал сквозь тусклую муть, трясясь от быстрого движения, а может, от озноба. Плохо помнит, как добрался до Купчино, до Будапештской улицы, — ноги сами довели. Говорят, так бывало, когда-то давно, в великую лошадиную эпоху, у смертельно уставших лошадей.

Галя, уснувшая в кресле, слышит, как пытаются вставить ключ в замочную скважину. Стряхнув сон, бежит в переднюю, щелкает выключателем, отворяет дверь.

— Господи!

Только это и смогла вымолвить. Сдирает с Круглова тяжелую и мокрую одежду, неподъемные от лесной воды ботинки, тащит его, полуспящего, полуживого, в ванную.

Уже лежа в теплой воде, Круглов просыпается от собственного кашля. Он видит Галю в дверном проеме, хрипло спрашивает:

— Который час?

— Без четверти три. Где ты был, Юра?

— Седьмого марта, — бормочет Круглов, закрыв глаза. — Ты напиши… срочно те… телеграфь… чтобы ничего… никуда…

— Кому — напиши? Что — седьмого марта?

— Седьмого… Нет, нет… ошибка это… Ошибка, ошибка…

— Какая ошибка? Юра, я не понимаю, о чем ты…

Но Круглов опять уплывает в мутное беспамятство.

Когда возвращается сознание, он видит, что лежит в своей постели, под привычным одеялом, а рядом на тумбочке — чашка с красноватым питьем, флакончики какие-то, градусник, металлическая коробочка, в какой кипятят шприцы. Серенький день глядит в окно, не обещая радости. Круглов соображает, что болен, что сильный жар у него.

— Галя, — хрипит он.

И заходится в приступе кашля. Опять обступает его докрасна раскаленная страна фантастических снов. Ох, это скорострельные пушки бьют с немецкого миноносца… торпедный катер, выйдя на редан, мчится сквозь всплески огня, и он, Круглов, в шлеме и защитных очках, вцепился в рукоятки пулемета, прицеливается… Толчок! Сброшены обе торпеды… Что-то больно жалит в руку… Осколок?..

Он открывает глаза и видит склоненное над ним Галино лицо.

— Тихо, тихо. Не дергайся, — говорит она.

Выдернув иглу шприца из его руки, массирует ваткой место укола.

— Ну как ты, Юрочка? — устало улыбается Галя.

— Что со мной? — с трудом шевелит он языком.

— Воспаление легких. Двустороннее. Ты совсем очнулся?

Он хочет сказать, что надо в больницу, нельзя же с тяжелой болезнью дома… измучается же она… но сил нет… совершенно нет сил… никогда не болел, и нате вам… двустороннее…

Теперь что-то африканское, обезьяны прыгают… ах, это Клеопатра выскочила из клетки… Стой, куда ты?.. Назад, нельзя по деревьям… Он бежит по какой-то аллее, в густой тени платанов, а впереди — горы, и откуда-то появляется Штейнберг, на нем штормовка, соломенная шляпа и почему-то красный галстук… Красное — знак опасности?.. Знак опасности… Лицо у Штейнберга замкнутое, суровое, он предостерегающе взмахивает рукой…