Элеанор Каттон - Светила

– Самородок – нет, – перевел А-Су, как только А-Цю закончил рассказ. – Золотая жила – нет. А-Цю говорит, «Аврора» – пустышка.

– Значит, треклятый подонок врет и не краснеет, – объявил Мэннеринг.

– Дик! – возразил Фрост. – Ты ж сам говорил, что «Аврора» ни на что не годна!

– Именно что! – заорал Мэннеринг. – Тогда откуда, черт подери, все это золото – все, между прочим, переплавлено этим вот грязным язычником и в этой самой комнате! Или он в сговоре с Кросби Уэллсом? А ну, спроси его!

Он пригрозил А-Су револьвером, и тот, переспросив на всякий случай А-Цю, заверил:

– Он Кросби Уэллса не знать.

А-Су запросто поделился бы с Мэннерингом своими собственными сведениями – теми сведениями, из-за которых он и пришел нынче к А-Цю, ища его совета, – но метод Мэннеринга вести допрос китайцу чрезвычайно не понравился, и он решил, что магнат помощи не заслуживает.

– А как тогда насчет Стейнза? – спросил Мэннеринг у А-Су. В его ярости зазвенело безысходное отчаяние. – Как насчет Эмери Стейнза? Ага! – это имя тебе знакомо, Джонни Цю, – ну конечно знакомо! Давай выкладывай: где он?

Как и прежде, вопрос был донесен до А-Цю с помощью А-Су.

– Он не знать, – снова перевел А-Су, едва А-Цю договорил.

– Ах, он не знать? – вскипел Мэннеринг. – Он не знать? Что-то он много всего не знать, Джонни Су, ты не находишь?

– Так он ничего тебе не скажет! – воскликнул Фрост.

– Заткнись, Чарли, слышишь!

– Не заткнусь!

– Это не твое дело, черт раздери. Не мешайся под ногами.

– Если прольется кровь, это будет еще какое мое дело, – возразил Фрост. – Опусти ствол.

Но Мэннеринг снова ткнул револьвером в А-Су.

– Ну? – прорычал он. – И спрячь этот глупый вид к себе в карман, а не то я сам его с твоей физиономии сотру. Я теперь тебя спрашиваю – не его, не Джонни Цю, – я тебя спрашиваю, Су. Ты что знаешь про Стейнза?

А-Цю переводил взгляд с одного гостя на другого.

– Мистер Стейнз очень милый человек, – любезно сообщил А-Су.

– Ах, милый, говоришь? А не будешь ли так добр поведать, и куда бы этот милый человек мог подеваться?

– Он уйти, – откликнулся А-Су.

– Да ну? – не отступался Мэннеринг. – Вот прямо так вот взял да и снялся с места? Бросил все свои участки? Кинул всех своих друзей-знакомых и никому не сказался?

– Да, – кивнул А-Су. – Так в газете было.

– А теперь объясни почему, – настаивал Мэннеринг. – С какой стати он такой фортель выкинул?

– Я не знать, – покачал головой А-Су.

– Да вы дурачками прикидываетесь, причем оба! – рявкнул Мэннеринг. – В последний раз спрашиваю – говорю медленно и четко, чтоб вы поняли. Речь идет об огромном состоянии. Его на днях обнаружили в хижине покойного. И все это золото – все, до последней чешуйки, – переплавлено в слитки, на которых стоит клеймо «Аврора». А это, между прочим, подпись моего доброго старого друга Цю, и, если он вздумает отрицать самоочевидное, пусть гниет в аду. Так вот что я хочу знать. Это золото действительно с «Авроры» или нет? Спроси-ка у него. Да или нет?

А-Су перевел вопрос для А-Цю, и тот решил, учитывая серьезность ситуации, отвечать правду. Да, он обнаружил золотую жилу, и нет, не на прииске «Аврора», хотя, переплавляя золото, действительно оттискивал на брусках это название, чтобы прибыль, хотя бы частично, вернулась к нему. Он объяснил, что, как ни странно, золото носила на себе Анна Уэдерелл – зашитым в швы платья. Он впервые сделал это открытие около полугода назад и, пораскинув мозгами, решил про себя, что Анна, по-видимому, незаконно переправляет драгоценный металл по чьему-то поручению. Он знал, что Анна Уэдерелл в числе прочих девок работает на Мэннеринга, знал и то, что Мэннерингу уже случалось подделывать свои финансовые отчеты. Разумно было заключить, что Мэннеринг использует Анну Уэдерелл для перевозки золота из ущелья, чтобы не платить пошлину в банке.

– Что он говорит? – насторожился Мэннеринг. – Каков его ответ?

– Он рассказывает какую-то жутко длинную историю, – отозвался Фрост.

Так и было – и теперь уже А-Су себя не помнил от изумления. Анна Уэдерелл скрывала на себе целое состояние? Анна, которой Мэннеринг и кошелька бы не доверил, чтоб ненароком не украли? Да немыслимо!

А-Цю между тем продолжал.

Он не мог позабыть свою давнюю обиду на Дика Мэннеринга, ибо именно Мэннерингу, и никому другому, китаец был обязан тем, что поневоле оставался привязан к участку-пустышке. И вот он шанс одновременно отомстить и заработать себе свободу. А-Цю стал приглашать Анну Уэдерелл к себе каждую неделю, всякий раз – когда она уже была одурманена опиумом, ведь от А-Су она всегда выходила сонная и отупелая; как правило, она засыпала, едва переступив порог дома, убаюканная жаром печки. Это А-Цю вполне устраивало. Как только Анна уютно укладывалась на кирпичном ложе этой самой печи, китаец принимался потрошить ее платье с помощью иголки и нитки. Крохотные самородки, зашитые по краю подола, он подменял кусочками свинца, чтобы, проснувшись, девушка не заметила, насколько легче сделалась ткань. Если гостья начинала ворочаться во сне, он подносил к ее губам чашку с горячительным напитком и заставлял выпить до дна. А-Цю попытался объяснить, как именно золото спрятали в оборках Анниных платьев, но, поскольку железная хватка Мэннеринга так и не разжалась, дополнить описание жестами он никак не мог и прибег к метафоре, рассказывая, как драгоценный металл был вшит в ее корсет и в лиф, «точно доспехи», выразился он, – и А-Су, всегда питавший слабость к поэтическим оборотам, заулыбался. Всего у Анны было четыре платья, сообщил А-Цю, и в каждом, по его подсчетам, содержалось приблизительно на тысячу фунтов чистого золота. Так А-Цю трудился, пока не опустошил все платья, переплавил все до последней чешуйки в именные слитки и каждый из них пометил названием участка, к которому был привязан, как если бы добыл это золото законным и честным путем в гравийном карьере «Авроры». Поначалу, добавил А-Цю, он себя не помнил от радости: как только удастся выплатить залог, он сможет наконец вернуться в Гуанчжоу, причем богатым человеком.