Елена Хаецкая - Анахрон. Книга вторая

А, гори все синим пламенем. В крайнем случае в Анахроне отсидимся, вдруг мелькнула другая мысль.

Спектакль начался неожиданно, как нападение гитлеровской Германии на Советский Союз. В колонках вдруг зашипело, а потом понесся мрачный речитатив:

Мне уже до звезды, кто здесь есть кто Кем я продан и кем вознесен Я проклят святошами, я обречен На жизнь Я тянул руки вверх, услышал: держись Вцепился зубами в трухлявый карниз Я поверил ему Падая вниз Я подумал: пиздец, но это был не конец Я возвращался с небес Я сам себе сын, брат и крестный отец. note 6

Музыка и речитатив Лантхильде не понравились. Она громко осведомилась:

— Хвас ист, Ассика?

— Это К.О.Т., — ответила Аська. — . Олди это. Молчи.

Лантхильда надулась. Она ничего не поняла.

«Господи! — мысленно воззвал Сигизмунд. — Сижу с вандалами в театре под названием „Бомбоубежище“, смотрю спектакль „Побратимы“ по Достоевскому под музыку какого-то „К.О.Та“. И это, товарищи, не сон. Это реальность. Как говорил покойный Федор Михалыч, „какие страшные вещи делает с людьми реализм“! В свое время эту фразу постоянно повторяла Наталья. Впрочем, Наталье такой „реализм“ и не снился. Ну ничего, с дядей Женей она не соскучится.»

Между канатов, свисающих с потолка, в круге света на сером заднике вдруг замерла черная изломанная фигура. Постояла. Потом начала двигаться, говорить. Спектакль пошел.

Как уяснил Сигизмунд — Достоевского он знал исключительно плохо, не любил — то была Настасья Филипповна. Она была исключительно развратна и по совместительству исключительно несчастна. А еще она была страшна как смертный грех: высокая и тощая, совершенно плоскогрудая, с огромным черным ртом и гигантским носом. По отзыву Аськи, «гениально танцует фламенко, все кончают, а она отвязная напрочь — то крылья себе пришьет, то вообще вторые руки, то пляшет обнаженная эстатические танцы, в поту купается… а потом ходит одетая в черное платье, ворот под горло, вся ледяная — не подойти».

Новая концепция режа заключалась в следующем: князь Мышкин и купец Рогожин побратались и сообща убили Настасью Филипповну, которая стояла между побратимами и мешала им на полную катушку осуществлять их побратимство.

Эта идея оказалась чрезвычайно близка Вавиле. Когда он уяснил ее себе, то весьма одобрил.

Настасья Филипповна с князем Мышкиным — немолодым актером, игравшим всю жизнь малозначительные роли в «традиционных» театрах, — вела все действие. В углу, как столб, стоял, скрестив руки на груди, Вавила. Время от времени комментировал:

— Мудо-дзон!

Или:

— Ду-ра!

Это вызывало бурное ликование Вамбы и скалкса.

Остальная публика деревянно молчала.

В заключительном эпизоде Вавила вдруг покинул свой угол. Подошел к Настасье Филипповне, блеснул большим жестяным ножом. Танцовщица фламенко изломанной тенью пала к его ногам и замерла.

Вавила строго посмотрел на зал. Перевел взгляд на жестяной нож. Сказал:

— Срэхва!

Отбросил нож за спину. Князь Мышкин сидел на полу, обхватив голову руками и покачиваясь. Блестя белками глаз, Вавила дико оглядел помещение. Сорвал со стены пожарный топор на красной рукоятке и с оглушительным ревом обрушил его на хлипкий журнальный столик, стоящий посередине «сцены».

Столик разлетелся. Зрители онемели. Вавила загнал топор в пол, разогнулся, провел руками по лицу, царапая щеки, запрокинул голову к потолку, завыл и вдруг пустился в какой-то дикий кружащийся пляс.

— Гениально! — прошептала Аська. — Ай да Вавилыч! Какой психологизм!

Собственно, это было финалом спектакля. Вавиле много хлопали. Какая-то неопрятная системная девочка преподнесла ему ранний цветочек мать-и-мачехи, сорванный, должно быть, на пустыре где-то в новостройках.

По меркам «Бомбоубежища», успех у спектакля был оглушительный.

Несколько дней спустя торжествующая Аська заявилась к Сигизмунду и метнула перед ним на стол газетку «Глас Терпсихоры». Судя по полиграфическому исполнению, «Терпсихора» ковалась энтузиастами где-то в подвале, на самодельном гектографе.

Вот что поведала театральная муза:

»…Принципиально новое пластическое решение, соединяющее трагизм испанского фламенко и психологизм русского фолка, было продемонстрировано в спектакле «Побратимы» известного петербургского режиссера А.Я.Жлобцова… Подлинным открытием для петербургских ценителей театрального искусства стало участие в спектакле известного шведского актера, ученика Гордона Крэгга, Улава Свенссона, вплетшего в напряженную психологическую ткань спектакля мрачную патетику скандинавских саг.. В эксклюзивном интервью нашему корреспонденту господин Свенссон сообщил о своем предполагаемом участии в новой работе А.Я.Жлобцова «Антигона», которым театр «Бомбоубежище» планирует открытие осеннего сезона.»