Назим Ракха - Плакучее дерево

Ирен отвернулась:

— Посмотреть в будущее я могу и сама. Для этого не нужно никого убивать.

Пастор Уайт улыбнулся:

— Нет? Тогда же что же вам нужно?

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал. Вы терпели страшные душевные муки, это было видно с первого взгляда. Страдания изменили вас, вы замкнулись в себе. Вы только посмотрите на себя, сколько в вас раздражения и ненависти! А ведь когда-то вы были совсем иной.

— Я была иной, потому что никогда не говорила то, что думаю. Да, теперь я другая, и скажу вам со всей откровенностью — вы меня не убедили. Я не считаю, что казнь Дэниэла Роббина способна избавить этот мир от новых преступлений. Я не считаю, что люди перестанут убивать друг друга, если мы и дальше будем продолжать казнить преступников. Я знаю, вы не согласны со мной, и Бог не согласен со мной, и весь этот проклятый мир не согласен со мной, ну и пусть. Смотреть в будущее, чтобы жить дальше? Я уже это сделала. Я совершила этот шаг, и оттуда, где я теперь нахожусь, казнь Дэниэла Роббина представляется мне полной бессмыслицей, ибо она никому не нужна.

Пастор Уайт почесал грудь.

— Похоже, вы его простили. Я вас правильно понял? Вы простили убийцу собственного сына.

— Думаю, Кэрол уже сказала вам об этом.

— Что ж, тогда мне все понятно. — Пастор Уайт на минуту задумался, и Ирен поняла, что он не ожидал от нее таких слов. — Как бы вам сказать, сестра Стенли, прощение — это уже другая история. Неудивительно, что вы такая взвинченная.

— Прошу вас, не надо.

— Нет, действительно. — Пастор задумчиво потрогал свои бородавки, словно хотел убедиться, что они на месте. — То есть вы не держите против Роббина никакого зла? Совершенно никакого?

— Да, никакого.

— И вот теперь, когда дата казни назначена, какие чувства это вызывает в вас?

— Я уже вам сказала, что я против казни. Потому что она не имеет смысла. Это лицемерный и отвратительный акт. Он не вернет мне моего сына, зато черным пятном ляжет на его светлую память.

— Понятно, — улыбнулся пастор, словно наконец разгадал загадку. — Вот в чем, оказывается, заключается зло. Поймите, казнь Дэниэла Роббина не имеет к светлой памяти вашего сына никакого отношения. Ровным счетом никакого. Потому что хранить светлую память о сыне — это ваша работа. Ваша и Нэта. А вот наказать Дэниэла Роббина — это всецело в руках его Создателя. Вам же остается только молиться, моя милая. Молиться за его душу. Это все, что вы можете для него сделать. Это все, что вы можете ему дать. И если уж на то пошло, это все, что ему нужно.

— Неправда, ему нужно не только это. Поймите, пастор, во всем мире у него никого нет. Никого, ни единой души, — сказала Ирен и, повернувшись к раковине, взяла швабру и ведро и отнесла их в кладовую.

— Что вы сказали?

— Ничего.

— Ирен Стенли, вы хотите сказать мне, что вам его жаль? То есть простить — это одно, но, чтобы питать к нему жалость, пусть даже всего на одну унцию, простите, но это уже нечто совершенно иное.

Ирен с силой захлопнула дверь в кладовку, наверно сильнее, чем следовало.

— В чем дело, сэр? Что вы хотите сказать — «совершенно иное»? Что в том такого, если мать хочет видеть в том, кто убил ее сына, человека, а не зверя? Вы можете объяснить мне, что в этом такого? Потому что, черт возьми, я хотела бы это знать!

— Ирен, поймите, вам пора посмотреть правде в глаза.

— Вот как?

— Да. Этому человеку требуются лишь ваши молитвы, вот и все. Испытываю ли я жалость к нему, за его бездарно прожитую жизнь? Несомненно. Но я испытываю ее к любому, кто растратил себя. Но испытываю ли я к нему сострадание? Нет и еще раз нет. И я уверен, что и вы тоже не должны, ни на мгновение.

Ирен направилась вон из комнаты. Пастор увязался за ней:

— Ирен Стенли, я не позволю вам просто так уйти от меня.

Ирен взяла с пола походную сумку.

— Я отправила Кэрол домой, чтобы она постирала простыни. Она вернет их, как только постирает. Пусть они останутся у вас, на всякий случай. Да, что касается раскладушек. Три штуки — это дар для церкви, за остальными придут их владельцы, или сегодня ближе к вечеру, или завтра утром. — Ирен повернулась лицом к пастору. Она знала его почти всю свою жизнь, и этого было с нее довольно. — Спасибо вам за все, что вы сделали. Что вы дали этим людям крышу над головой, помогли им решить, что им делать дальше. Вы действительно сделали великое дело.

Голос Уайта смягчился:

— Это мой долг. Но это долг каждого из нас — помогать друг другу в беде. Как я сегодня пытался помочь вам. Я каждый день здесь. И вам не обязательно страдать в одиночестве. Приходите ко мне. Мы вместе помолимся за Роббина и его душу.