Эфраим Севела - «Тойота Королла»

— Я не о том, — усмехнулась я. — Мне любопытно, как вам на свежий глаз, показалась жизнь в Америке? Что вам здесь понравилось?

«Лада» не сразу ответила. Повела фарами налево, направо, убедиться, что поблизости нет других русских машин.

— Техническое обслуживание, — сказала она вполголоса.

— Лучше, чем в России?

— Да.

— А еще что?

— Еще что? Запасных частей вдоволь. В СССР с этим делом беда.

— Ну а дороги?

— Дороги? — тихо рассмеялась «Лада». — Кто с Америкой в этом деле сравнится? У вас, что ли, в Японии дороги получше?

— Ну не лучше, но и не хуже.

— Правда? Ну и везет же вам. Дома — хорошие дороги, продали в Америку — и здесь хорошо. У нас в России еще не все на должном уровне.

— «У нас в России, у нас в России», — передразнил «Ладу» стоявший за ней «Фиат». — Какая ты русская? Ты же наша, итальянка. Со мной одних кровей. Фиатовских.

— Не смешите меня, — даже не рассердилась «Лада». — Я вас, молодой человек, знать не знаю. И слыхом не слыхала, чтоб меня с вами связывали хоть какие-нибудь родственные отношения.

— Секрет Полишинеля, — сказал «Фиат». — Весь мир знает, а она пребывает в счастливом неведении. Приятно это вам или неприятно, а мы «Ладам» кровная родня.

— Я — русская. И родилась на Волге.

— А как называется город, в котором родилась? — не унимался «Фиат».

— Тольятти.

— Ха-ха-ха, — зашелся от смеха «Фиат». — Знаешь, кто был Тольятти, чьим именем этот твой город окрестили? Пальмиро Тольятти был лидером итальянской коммунистической партии, и когда моя фирма «Фиат» заключила контракт с СССР на постройки автомобильного завода на реке Волге, то новый город назвали именем Тольятти, а тебя, «Ладу», продали с потрохами русским, взяв за основу устаревшую модель «Фиат-124».

— Еще раз повторяю, я — русская, — упрямо сказала «Лада», — а все эти разговоры — отрыжка холодной войны.

— И песен итальянских не помнишь? — не унимался «Фиат». — На твоей подлинной родине, в Турине, хоть это и не Неаполь, а все равно поют славно.

— Я помню наши, русские, песни, — мечтательно произнесла «Лада».

— Спой, — попросила я.

— А можно? — спросила «Лада». — Никто не будет возражать?

— Плевали мы на них, — сказал «Фиат». — Пой!

— Волга, Волга, мать родная, — вполголоса запела «Лада». — Волга — русская река.

Даже американцы перестали судачить о ценах на бензин и прислушались.

У «Лады» был приятный мягкий голос, песня лилась плавно, и вся стоянка автомобилей заслушалась.

— Бельканто! — выразил мнение всех «Фиат», когда русская песня кончилась. — И все же ты, «Лада», итальянка. И наши песни не могли выветриться из твоей памяти. Хочешь, я тебе напою, а ты постарайся вспомнить.

— Мне нечего вспоминать.

— А все же… попробуй.

— О, соле мио, — затянул сладким голосом «Фиат», и на наших глазах стала преображаться «Лада». Она вся как бы 'засветилась внутренним светом и взволнованно прошептала:

— Я помню… Я помню эту песню. О, соле мио. Боже мой, словно голос матери услышала. Давай, дорогой, вместе споем… дуэтом…

— Ух ты, моя итальяночка! — вспыхнул «Фиат». — Давай, подруга, вместе споем.

Над стоянкой поплыла сладкая неаполитанская песня. В два голоса. Один — с чистым итальянским акцентом, другой, хоть и по-итальянски, но с русским произношением. И так дружно слились, словно их никогда не разлучал никакой торговый контракт.

На улице выл ветер, и в его вое ощущался пронизывающий холод, казалось, проникавший через каменные стены дома. Мокрые большие хлопья снега хлестали по окну, как плевки. А в самом доме было сухое электрическое тепло, устоявшиеся привычные запахи маминых духов, и обои на стенах были такими родными, способными укрыть, защитить, убаюкать. О каждом пятне на них я могла бы рассказать целую историю. Истории этих пятен — в сущности, вся моя жизнь. Детство. Отрочество. Юность.

Я покидала отчий дом. Вернее, отчий дом выбрасывал меня. Отрыгивал, сплевывал в январскую стужу и темень. Как чужеродное тело, колючий, неблагодарный комок плоти и крови, по недоразумению произведенный на свет божий, где у всех людей дети как дети, а это — черт знает что, гадкий утенок, выродок.

Я покидала собственный дом моих родителей в Форест Хиллс, Квинс, Нью-Йорк. Трехэтажный кирпичный особняк: пять спальных комнат, гараж на три автомобиля, доступный лишь верхней части среднего сословия — предмет папиной и маминой гордости, венец их паучьей, безрадостной драки за то, чтобы выжить и наскрести счет в банке.