Александра Маринина - Ад

Но потом снова наступило затишье. Люба вернулась домой и нашла отца в неплохом состоянии, даже давление было не катастрофически высоким.

— С вашим дедушкой, Любовь Николаевна, надо иметь ангельское терпение, — со смехом доложила ей Юля. — Он совершенно не слушается. Как вы с ним справляетесь?

— С трудом, — ответила Люба. — А ты как справилась?

— Ну, я-то с кем угодно справлюсь, я тренированная, меня бабушка с детства приучала быть настойчивой и ни в чем не уступать, а потом я много лет на Дениске практиковалась. Только плохо, что ваш дедушка так болезненно реагирует, это для него не полезно, у него и сердце уже не очень, и гипертоническая болезнь, и вообще ему уже много лет, организм изношенный. Вы бы с ним поговорили, чтобы он не принимал все эти теракты так близко к сердцу.

— Разве это возможно, Юлечка? — грустно спросила Люба. — Разве возможно не принимать все это близко к сердцу, не переживать, не горевать?

— Ну, мы же с Дениской это спокойно воспринимаем, а вы почему не можете?

— Юлечка, деточка, в нашей стране теракты начались примерно с девяносто девятого года, то есть пять лет назад. Тебе тогда было сколько?

— Тринадцать.

— Вот видишь. Тебе было тринадцать, Денису — четырнадцать, этот кошмар вошел в вашу жизнь с детства, и вы к нему привыкли и воспринимаете как факт жизни. Как Денискину инвалидность, как плохую погоду, которую хорошо бы изменить, но нет возможности, и надо просто приспособиться и терпеть. А в мою жизнь терроризм в таком виде вошел, когда мне было пятьдесят три года, а нашему отцу — восемьдесят три. Ты понимаешь разницу? Восемьдесят три года он жил, не зная, что это такое — взрывы, при которых погибают случайные люди и дети-заложники, стоящие в окнах живым щитом. При советской власти такое случалось крайне редко, это были единичные случаи, а теперь они стали повседневной реальностью. Конечно, он не может привыкнуть. И я не могу. И он не может не волноваться, не тревожиться, он не может быть к этому равнодушным.

— Любовь Николаевна, — очень серьезно сказала Юля, — я, конечно, не профессор какой-нибудь, я только студентка мединститута, но у меня есть чутье, мне бабушка много раз говорила. Вашему дедушке очень вредно так волноваться. Вы бы оградили его как-нибудь.

— Как? Как я могу его оградить? Отвезти домой и забрать у него телевизор и радиоприемник? Как ты себе это представляешь?

— Я не знаю как, но только все это кончится очень плохо и очень скоро, — твердо произнесла Юля. — И я считаю, что вы должны знать и быть готовой ко всему.

— К чему? — испугалась Люба.

— Ко всему, — повторила девушка. — В том числе и к самому плохому. Я вашего дедушку уже сутки наблюдаю. И то, что я вижу, меня тревожит. Надо бы его уже сейчас госпитализировать, пока не стало слишком поздно.

— Ты считаешь? — озабоченно спросила Люба.

— Я уверена. Но только он не соглашается, я с ним уже говорила об этом. Он у вас очень упрямый. Вы можете на него воздействовать?

— Нет, не могу. И никогда не могла.

— А Тамара Николаевна тоже не может?

— И она не может.

— А дядя Родислав?

Люба задумалась. А что? Когда-то Родиславу удалось уговорить тестя помириться с Тамарой и Григорием, вдруг и сейчас у него получится?

— Надо попробовать, — сказала она. — Успеха не гарантирую, но будем пытаться.

После ужина Родислав пригласил тестя в свой кабинет «посидеть по-мужски и выпить по рюмочке». Там, с глазу на глаз, он долго уговаривал Николая Дмитриевича поберечь себя и завтра же с утра лечь в любую клинику по его выбору, обещал самых лучших врачей и самую комфортабельную палату, но ничего не добился, кроме раздраженных и сердитых ответов.

— Нечего меня хоронить раньше времени. Я прекрасно себя чувствую. Вам только дай волю — упечете надолго, потом не выберешься. А у меня пятого октября ответственное мероприятие, в День работника уголовного розыска мне нужно будет проводить торжественное заседание Совета ветеранов и поздравлять старых розыскников, грамоты вручать, памятные медали. Мне в больницу сейчас никак нельзя.

— Николай Дмитриевич, сегодня только второе сентября, — объяснял Родислав, — до вашего мероприятия еще целый месяц, вы успеете подлечиться и к торжественному заседанию будете как новенький.

— Нет, не выйдет. Мне нужно написать доклад и приветственное слово, мне нужно все подготовить, все проконтролировать, чтобы не было сбоев, а то без руководства там все наперекосяк пойдет, — твердил в ответ Головин. — Вот пройдет День уголовного розыска, потом в ноябре День милиции, а потом уж, так и быть, я могу лечь в стационар. Но не раньше. Усвоил, Родька? И вообще, что мы тут сидим с тобой? Пойдем вниз, там, наверное, новости есть.