Маргарет Мадзантини - Сияние

На Костантино простая футболка.

Когда Кайанелло остался позади, мы точно помолодели на несколько лет. Дул сильный ветер, Ленни не понимала по-итальянски, Джованни пребывал в своем мире… Мы могли спокойно разговаривать, шептать друг другу нежные слова, понятные нам одним.

– Я все еще тебе нравлюсь?

В то утро он похорошел, казался отдохнувшим, синяки под глазами исчезли, грудь распрямилась. Я смотрел на его сильное плечо, на нежную руку.

Он покопался в бардачке, достал старый диск Лу Рида. «Don’t you know, they’re gonna kill your sons… until they run run run run run run run run away…» [35]Когда Лу Риду было четырнадцать, его подвергли лечению электрошоком, чтобы избавить от симпатии к мужчинам. Он был бисексуал. На этом настояли его собственные родители – люди, которые должны любить и принимать тебя любым… Однажды мы уже говорили об этом.

Мне хотелось погладить его по голове, положить ладонь на то самое место, где росли короткие волоски и вырисовывалась странная геометрическая фигура, похожая на сердце.

Мы остановились в придорожном кафе, чтобы дети могли перекусить. Подошли к холодильнику, взяли воды. Смущенно посмотрели друг на друга, Костантино мне подмигнул:

– Пойду в туалет.

Мы следовали инстинкту. Как обезглавленные куры, мы по инерции продолжали бежать вперед. Толстуха в синих перчатках, толкающая перед собой тележку, увидела, как мы заходим в мужской туалет. Я бросил на блюдце один евро. Последняя кабина всегда самая удобная. Мы зашли и закрылись. И несколько секунд мы, крепко обнявшись, стояли за дверью. Когда мы вышли, то увидели Ленни и Джованни в мужском туалете. Он стоял в одной из кабинок, дверь была открыта. Так мы все четверо оказались в одной кабинке.

– He was pissing his pants, dad [36].

Ленни смущенно улыбалась, – казалось, ей еще более неловко, чем нам. Я поднес руку к сердцу. Как бы меня не хватил инфаркт. Грудь затвердела, точно плита. «Господи, сделай так, чтобы она не догадалась». Потому что в этот момент я понял, что больше всего на свете я боюсь того, что Ленни увидит, кто я. Если она узнает, я никогда не обрету покоя. Так что, пока мы едем, дорога кажется мне закрученными черными рельсами американских горок, которые поднимаются, а затем резко падают вниз, как и страх у меня в груди.

Мы съезжаем с дороги, море уже совсем близко. Голубая бесконечная марля. Паркуемся, идем на пляж. Недавно прошел дождь, на песке еще не просохла тонкая корка, еще не выветрился свежий запах нахлынувшего на берег моря, вернувшегося в пучины. Ленни скинула одежду и побежала к воде. Она такая тоненькая и изящная, а я – бледный, костлявый, замерзший. Я стою в футболке, а в меня летят холодные брызги. Приходится сдаться, и все мы окунаемся в море. Костантино прыгает между волнами, я смотрю на его огромное тело, свет бьет мне в глаза… Я понимаю, что каждая секунда этого чудесного дня задумана где-то свыше специально для нас, и наконец-то мне кажется, что Бог нас любит, любит каждого человека, со всеми его недостатками. Теперь Костантино плавает вместе с сыном. Они погружаются в воду, все еще холодную после недавнего шторма. Костантино потрясающе плавает, он сильный и легкий, он быстро рассекает воду, и кажется, что он просто идет по воде, не делает ни малейших усилий. В воде он другой человек, в море он свободен. Джованни тоже нравится море. Отец приучил его к воде с малых лет, он плавает на свой манер, вывернув голову и резко запрокидывая тело.

Они долго плывут вперед, Костантино изредка поднимает голову, чтобы выплюнуть воду, – он кажется огромным дельфином, который скользит по волнам рядом с маленьким утенком. Он возвращается на берег, везя сына на плечах, легкое тело Джованни прижалось к его спине, как раковина. Эта сцена мне знакома, точно я видел ее тысячи раз. Он стоит в нескольких шагах от меня, и я спокоен. Мы плаваем в одних и тех же волнах.

Ленни лежит на песке, она загорает. Костантино берет меня за руку и целует ее. Джованни лежит рядом, но он не выдаст. Я чувствую, что за это я даже люблю его, я благодарен, что он все видит, но ничему не удивляется. Его мир куда лучше нашего. Его ограждает от нас не осуждение, а страдание и боль. В его взгляде можно узнать животное, прожившее несколько жизней. Я встаю и иду за мороженым, Джованни ест, положив его на полотенце.

– Смотри, перебьешь ему аппетит перед ужином, – говорит мне отец. – Легко разбаловать ребенка, а потом просто исчезнуть.

Он улыбается. Ну уж нет. На этот раз я не исчезну, я хочу состариться рядом с ним, с ними обоими. Джованни разволновался: когда отец рядом, он ведет себя хуже.