Геннадий Якушин - Волк

— Нет, ее я съем сам, не все же тебе да тебе, — смеюсь я. — Что с тобой случилось? Куда ты пропала? — спрашиваю я, заметив слезы, навернувшиеся ни с того ни с сего на глаза Лоры.

— А! Махнула в Среднюю Азию, — с деланной беспечностью отвечает она. Лицо ее вдруг приобретает какую-то не свойственную ей в прошлом жесткую сухость. — Не хотела подставлять тебя и твоих родных. Чернокнижник когда-то толковал, что в Средней Азии проще сделать ксиву. В Самарканде я уговорила одного чурку вступить со мной в брак, фиктивный, конечно, за кольцо с камушком, что ты мне дал. Расписались, и стала я Комалетдиновой, получила новый паспорт. Ну, а чурка, кроме колечка, еще и сладенького захотел. Всадила я ему вилку в горло и отправилась в путешествие по Узбекистану, Туркмении, Таджикистану. А в Москву я боялась возвращаться, думала, Кабан жив. Но мир, в самом деле, тесен. Неожиданно встретила в Ташкенте Сову. Та мне про тебя все и рассказала. И вот я здесь.

— В этом одеянии тебе по городу шастать не стоит, — принимаясь за чай, по-деловому говорю я. — Попробуем сейчас же тебя приодеть.

Выйдя из столовой, мы пересекаем Новослободскую улицу и закоулками добираемся до полиграфического техникума издательства «Молодая гвардия». Заходим туда и, прошмыгнув по коридору первого этажа, оказываемся у мужского туалета. Заглянув в него и убедившись, что там никого нет, зову Лору. Затем распахиваю в туалете окно, что выходит во двор типографии, помогаю вылезти через него Стопарику и выпрыгиваю сам. Секунда, и мы, проскочив мимо печатного цеха, поднимаемся по металлической лестнице на второй этаж и останавливаемся у служебного входа в клуб. Перочинным ножом я отжимаю язычок накладного замка на двери, и мы проникаем в зрительный зал, бежим между рядами стульев к сцене, поднимаемся на нее, сворачиваем в левую кулису, где я тем же ножом открываю костюмерную.

В четверть часа одежда самодеятельного театра издательства перевоплощает Лору. Передо мной прекрасная москвичка. Мы складываем ее старый костюм, заворачиваем в лежавшие на столе костюмерной старые газеты и тем же путем возвращаемся на улицу.

В эти полчаса в моем мозгу даже не колыхнулась мысль о том, что я, секретарь комитета комсомола издательства «Молодая гвардия», ворую в своем же издательстве.

Но на этом я со Стопариком не расстаюсь. Я веду ее в комитет комсомола швейной фабрики, которая соседствует с «Молодой гвардией». Здесь секретарем комитета комсомола работает моя хорошая знакомая Юлия Потанина, дородная девица чуть старше двадцати. Я с ней постоянно встречаюсь в райкоме комсомола и на всевозможных совещаниях, а вот подружился недавно на субботнике. Точнее, после него. Крепко мы тогда гульнули. И она показала себя своей в доску.

После моего рассказа о неудачном браке Лоры с узбеком, который оказался многоженцем, Юлия внимательно оглядывает мою подопечную и говорит:

— Отказать я тебе, Гена, как соседу, не могу, но если твоя Комалетдинова беременна, мы с ней расстанемся.

— Спасибо, Юль! Но ее надо еще и разместить в общежитии. Девке и ночевать-то негде. Она прямо с поезда.

— Это проблематично, но решаемо. Ладно, уж коли взялась, доведу до конца!

На этом я прощаюсь со Стопариком и бегу в институт. В последнее время мне всегда некогда! Одно дело накладывается на другое, и так постоянно. Но большую часть времени я все-таки уделяю учебе. Для меня было далеко не просто сразу после армии, работая, закончить десятый класс вечерней школы и с ходу сдать экзамены в Московский полиграфический институт на факультет журналистики. Я до сего дня испытываю волнение, вспоминая момент, когда лаборантка из деканата, прикрепив список к доске объявлений, перестает его загораживать, и я вижу свою фамилию в числе принятых. «Свершилось главное счастье в моей жизни, — думаю я. — Воплощается в реальность замысленное еще в армии. Вот, одна строчка, а решает судьбу человека. Я теперь студент».

Я работаю и по вечерам хожу на лекции. Учиться мне интересно. А то, что поначалу появляются «неуды» и «удовлетворительно» — это ничего! Знания понемногу приходят. А самолюбие не позволяет оставаться в хвосте. Я с удовольствием слушаю лекции большинства преподавателей, но особенно мне нравятся занятия по истории, да и сам преподаватель. У него высокий лоб, переходящий в залысину, тщательно выбритое лицо, на нем всегда хорошо отутюженный костюм-тройка, белая рубашка, воротник которой украшает галстук-бабочка. Его речь, манерная и старомодная, ни интонацией, ни растянутостью, ни окраской слов, ни даже пресловутыми «сударь» и «извольте» не коробит слух, а напротив, приятна. Он вносит себя в аудиторию всегда неторопливо и плавно. Затем садится за стол, моргает часто глазами и начинает свою лекцию, как всегда, с неожиданного: