Геннадий Якушин - Волк

— Десятым сталинским ударом! — Он входит в раж, его зубы скаргатят.

Батин азарт передается мне и моим братьям. И даже мать цепляется за бревно. Наш запал всамделишный. Всамделишен он своим сумасшествием. Мы сдвигаем пень и заваливаем его набок. Наши топоры с остервенением рубят остатки зарывшихся глубоко в землю корней.

— Десятым сталинским ударом! — воплю я, разрубая последнюю связующую с землей жилу когда-то живого дерева.

К концу второго дня наша работа завершается. Дальше рабочие начнут ставить фундамент, а зимой рядом с ним будет рубиться сруб дома. По весне его соберут уже на устоявшемся фундаменте.

Наступил понедельник, и я выхожу на работу. В обеденный перерыв бегу к Свете. Я хочу с ней обсудить появившиеся у меня проблемы с учебой. Я не был в школе почти три месяца и изрядно отстал. Но Света уклоняется от разговора со мной.

— Я должна отойти, — говорит она, — меня вызывает начальство. И вообще, думаю, нам не стоит возобновлять наши отношения.

— Но это невозможно, — волнуюсь я.

— Я всегда знала, что в один прекрасный день это случится, — прерывает меня Света. — Тамара больше подходит тебе, чем я. Вам нужно быть вместе.

— Чепуха! — кричу я, но Света запирает кладовую и уходит.

Неизвестно почему, я иду через раздевалку и душевую в самый конец цеха, по металлической лестнице спускаюсь вниз и вижу обедающих Игоря Николаевича, Мирона, Славу и Федора. Здесь ничего не изменилось. На верстаке, на широком вафельном полотенце, буханка черного хлеба, десяток сарделек, пара луковиц и крупно порезанная селедка. Хотя, нет, изменилось. Водки нет. Парит чайник.

Самое удивительное, что моему приходу радуется не только Игорь Николаевич, но и парни. Они так радушно меня встречают, что кажется, будто никогда никаких ссор, драк между нами не было. Я им рассказываю о гастролях студии и о работе на садовом участке, о щенке овчарки, которого мы недавно купили и назвали Акбаром. Федор спрашивает:

— Слушай, а не хочет ли ваша семья завести кошку, у одного моего знакомого как раз прелестные котята.

Но ему тут же возражает Мирон:

— К кошке очень привязываешься, а она или сбежит, или ее задавят.

Игорь Николаевич и ребята делят со мной свой обед. Мы едим сардельки, селедку, пьем крепко заваренный чай и обсуждаем различия между собакой и кошкой, говорим о международном положении и о саженцах яблонь, о правильной посадке клубники.

Потом я возвращаюсь на свое рабочее место, механически зажимаю деталь в тиски, обрабатываю ее напильником и размышляю: «Поскольку невозможно представить себе, что со Светой или Тамарой мне придется расстаться, то и думать об этом нечего. Вопрос я должен свести к тому, как все устроить, как обставить. А вовсе не к тому, можно ли и нужно ли что-то устраивать. К счастью, скрывать мне уже нечего». У меня появляется уверенность, что все очень просто, что я выбираю единственно верный путь, и меня начинает переполнять сумасшедшая радость.

Однако когда я возвращаюсь с работы домой, то застаю батю беседующим с Александром Александровичем и Виктором Ивановичем, отцами Светы и Тамары.

— Гена, — говорит отец Тамары, — мы не хотим читать тебе мораль или судить. Ситуацию мы понимаем. Мы хотим знать, что ты собираешься дальше предпринимать.

— Ты должен твердо, по-мужски решить, — продолжает дальше Александр Александрович, — с кем ты останешься. Идиотизм, конечно.

Я начинаю осознавать, что до сих пор мне все казалось простым только потому, что я подходил к решению вопроса лишь со своей меркой, словно дело заключалось во мне одном. Я бы ничего не менял. Мне нужны и Тамара, и Света. Что мне сказать? Я смотрю на своего батю. А глаза его смеются. Нет, они просто хохочут. «Тебе смешно, а я не могу оставить Свету», — думаю я. Нет у меня ни малейшего желания ее оставить. Я люблю ее, она мне нужна. Она мне предана. Она заботится обо мне. Света и Тамара разные. И я люблю их по-разному. Почему не существует закона на такой вот случай? А с Тамарой мне легко. Но предлагать ей не все, а только половину — чудовищно. Нет, если бы решение существовало, отец нашел бы, как мне подсказать. Но я догадываюсь, что решения моей проблемы, видимо, нет. И все попытки найти выход напрасны. И я говорю:

— Я не знаю, что делать.

— Молодец, что ответил честно, — вступает в разговор отец. — Да и не может быть его, этого решения. Как можно выкроить лучшую половину души и избавиться от худшей? Это невозможно. И зачем мучить юные души, и моего сына, и ваших дочерей? Не надо их торопить только из-за привычной морали, условностей. Из-за боязни, что кто-то чего-то скажет. Я думаю, время все расставит на свои места. Время и раны залечит, если таковые будут.