Альбер Камю - Избранное

В чем же была разница? В том, что вы легко согласились впасть в отчаяние, я же с ним никогда не мирился. В том, что несправедливость нашего удела на земле вы признали достаточным основанием, чтобы решиться его усугубить, мне же, напротив, представлялось, что человек должен утверждать справедливость, борясь с извечной несправедливостью, созидать счастье в знак протеста против разлитого во вселенной несчастья. Ибо вы опьянялись вашим отчаянием, вы избавлялись от него, возводя его в принцип, вы шли на то, чтобы разрушать творения рук человеческих и бороться против человека, доведя до предела его изначальные беды. А я, отказавшись поддаться отчаянию и принять этот подвергнутый пыткам мир, я хотел бы только, чтобы люди обрели солидарность и вступили в схватку со своей возмутительной судьбой.

Как видите, из одного и того же принципа мы вывели совсем разные нравственные установки. Дело в том, что где-то по дороге вы отбросили ясность ума и сочли более удобным (вы бы сказали: вполне безразличным), чтобы кто-то другой думал за вас и за миллионы ваших соотечественников. Поскольку вы устали сражаться против небес, вы нашли успокоение для своего ума в той изнурительной авантюре, где ваша задача — уродовать души и вытаптывать землю. Короче, вы избрали несправедливость, вы вступили в сговор с богами. Ваша логика логична лишь по видимости.

В противовес вам я выбрал справедливость, чтобы остаться верным земле. Я продолжаю думать, что в этом мире нет высшего смысла. Но я знаю, что кое-что в нем все-таки имеет смысл, и это — человек, поскольку он один смысла взыскует. В этом мире есть по крайней мере одна правда — правда человека, и наше предназначение — укрепить его осмысленную решимость жить вопреки судьбе. Человек, и только он один, — вот весь смысл и все оправдания, его-то и надо спасти, если хотят спасти определенные воззрения на жизнь. Вы усмехаетесь презрительно: дескать, что это значит — спасти человека? Но я прокричу вам изо всей мочи: это значит не калечить его, это значит делать ставку на справедливость, которая внятна ему одному.

Вот почему мы вступили в борьбу. Вот почему мы были вынуждены сперва последовать за вами по дороге, которая внушала нам неприязнь и в конце которой мы пережили разгром. Ведь ваше отчаяние составляло и вашу силу. Когда отчаяние одиноко, от всего очищено, уверено в себе, не страшится самых жутких результатов, оно обладает сокрушительной мощью. Мощь эта и раздавила нас, пока мы колебались в нерешительности, не в силах оторвать взоров от счастливых ликов прошлого. Мы думали, что счастье — это самое драгоценное из завоеваний, вырванных у навязанной нам судьбы. И даже посреди разгрома нас не покидали эти сожаления о былом.

Но вы добились своего, мы втянулись в поток Истории. Пять лет миновало с тех пор, как исчезла возможность наслаждаться щебетом птиц и прохладой вечеров. Поневоле пришлось изведать отчаяние. Мы оказались отлучены от жизни, потому что каждое очередное ее мгновение влекло за собой сонм смертоносных ликов. Вот уже пять лет подряд, как на земле не бывает утренних зорь без предсмертных хрипов, вечеров без тюремных застенков, полдней без свирепых расправ. Да, нам пришлось за вами последовать. Но наш трудный подвиг состоял в том, чтобы, следуя за вами по дороге войны, не забыть о счастье. Посреди шума и ярости мы старались удержать в памяти залитое солнцем море, дорогой нам холм, улыбку любимого лица. Больше того, все это было нашим надежнейшим оружием, и мы его никогда не сложим. Ибо в тот день, когда мы его утратим, мы сделаемся такими же мертвецами, как и вы. Просто мы теперь знаем: чтобы выковать оружие счастья, требуется много времени и слишком много крови.

Нам пришлось причаститься вашей философии, в чем-то даже вам уподобиться. Вы избрали геройство без цели — ведь это единственная ценность в мире, где утрачен смысл. И сделав этот выбор для самих себя, вы навязали его и нам, и всем остальным. Чтобы не погибнуть, мы были вынуждены поступать так же. Но тогда-то мы и заметили наше преимущество — оно как раз в том, что у нас есть цель. Ныне, когда близится ваш конец, мы в состоянии вам сказать, что одно только геройство — это не так уже много, счастье — труднее.

Сейчас у вас должна быть полная ясность, вы знаете, что мы — враги. Вы на стороне несправедливости, и нет ничего на свете, что бы рождало в моем сердце большее отвращение. Но я узнал теперь разумные оправдания тому, что раньше было лишь стихийным чувством. Я сражаюсь против вас, ибо ваша логика столь же преступна, как и ваши страсти. И в том ужасе, какой вы сеяли повсюду эти четыре года, ваш рассудок повинен ничуть не меньше вашего инстинкта. Вот почему приговор, вынесенный вам, обжалованию не подлежит, в моих глазах вы уже мертвы. Но в тот самый час, когда я приведу в исполнение приговор за ваши зверства, я все-таки вспомню, что мы отправлялись от одной и той же посылки — одиночества, что вы и мы, да и вся Европа, находимся внутри общей трагедии мысли. И вопреки всем вашим делам, я сохраню за вами имя человека. Дабы не поколебать нашей веры, мы обязаны уважать в вас то, что сами вы не уважаете в других. Долгие годы это давало вам сомнительное преимущество: вы убивали легче, чем мы. И во веки веков подобная способность пребудет выигрышной для всех, кто на вас похож. Но во веки веков все мы, кто на вас не похож, пребудем свидетелями в пользу человека, который, несмотря на свои тягчайшие срывы, все же заслуживает конечного оправдания и признания своей невиновности.