Джиллиан Ларкин - Стервы

Тон, каким это было сказано, поразил Клару до глубины души.

— Я вот что хочу сказать: я понимаю, что лезу не в свое дело, потому что мы с тобой… — он умолк, так и не договорив фразу.

«Мы с тобой — что? Мы — пара? Мы без ума друг от друга? Мы созданы друг для друга?» — вот что хотела спросить Клара, но вместо этого она лишь сказала:

— Договаривай.

— Мы ничем не связаны друг с другом, Клара. В том-то, наверное, и беда. — Маркус ослабил галстук, словно ему стало душно. — Если тебе хочется с кем-то целоваться, я не могу тебе этого запретить. Но с таким человеком, как Гаррис Браун… — Он резко дернулся, и галстук развязался окончательно. — Откуда ты только его знаешь?

Клара съежилась, услышав это имя в устах Маркуса. Ей хотелось сказать ему, что Гаррис остался в прошлом, что она гордится новой Кларой, которая не пошла с Гаррисом «позажиматься». Ей хотелось убедить Маркуса в том, что она изменилась, стала не такой, какой была когда-то в Нью-Йорке. И что ей нравится, какой она становится теперь.

Но ведь Маркусу ничего не было об этом известно, и Клара, глядя в его обиженные голубые глаза, решила: пусть и дальше будет так.

— А не пойти ли нам посмотреть картины Кассат [107] Кассат, Мэри (1844–1926) — американская художница. Значительную часть жизни провела во Франции, была дружна с Э. Дега, К. Писарро, Б. Моризо. За заслуги в развитии искусства французское правительство удостоило ее ордена Почетного легиона. ?..

— Я придумал кое-что получше. — Маркус повел ее через лабиринт сверкающих бриллиантами дам и облаченных в белые смокинги официантов, мимо зала с картинами Кассат, в отдаленную часть музея. Наконец они перепрыгнули через ограждение и оказались в темном коридоре, где были вывешены полотна художников Возрождения. Шум с приема сюда еле доносился. Они стояли одни в пугающей темноте.

— Это ты мне так пытаешься тонко намекнуть, что лики Девы Марии нравятся тебе больше, чем изображения матерей, которые купают детишек [108] Одна из любимых тем картин М. Кассат. ? — спросила Клара, пытаясь превратить все в шутку. Но Маркус даже не улыбнулся, мрачно меряя шагами коридор под громадным темным ликом Мадонны. — Ты немного напоминаешь сумасшедшего.

— Потому что ты сводишь меня с ума! — с отчаянием выкрикнул Маркус. — С той минуты, когда я увидел, как ты целуешься с тем типом в «Зеленой мельнице»!

Кларе вдруг стало тесно в платье. Она начала задыхаться.

— Может, не нужно было тебе этого говорить, может, лучше было притвориться, что меня это совершенно не трогает, только оно меня трогает , — сказал он.

— Нет, я хочу, чтобы ты говорил со мной честно, — начала было Клара, но тут же поняла, насколько бесчестно поступает с ним она сама .

— Ну почему ты не хочешь открыться мне? Разве ты не видишь, что я бьюсь изо всех сил? — Он нервно пригладил рукой волосы. — Но ты же как закрытая книга — слова из тебя не вытянешь! И никому не хочешь открыться.

Кларе так хотелось рассказать Маркусу правду — он заслужил правду, а не лживую подделку под нее, — но что он тогда станет о ней думать? Сможет ли уважать ее после этого? Она посмотрела в его глаза, светившиеся нежностью и заботой. Он стал первым в ее жизни парнем, который думал о ней — не как о девушке, с которой его связывают светские условности, которая соответствует требованиям текущего момента, а о ней , о Кларе, со всеми ее дурацкими шуточками, страхами и ошибками.

И если она расскажет ему о своем постыдном прошлом, то может потерять его. А ей не хотелось рисковать и снова терять что бы то ни было.

— Я хочу тебе рассказать все, — проговорила она, с трудом сдерживая слезы, — но тогда ты станешь ненавидеть меня.

— Я никогда не смог бы тебя ненавидеть, Клара, — ответил он. Его рука легла ей на затылок, притянула ее ближе, к своим нежным губам. — Я хочу, чтобы ты открылась мне, Клара.

И впервые в жизни она поцеловалась по-настоящему — не покоряясь мужскому напору и не обманывая его своими прикосновениями. Ей в этот миг не хотелось целовать никого другого в целом мире. Этот поцелуй потряс ее до самых глубин души, встряхнул ее и пробудил к настоящей жизни.

Они сидели на ступеньках музея, пили вдвоем унесенную с выставки бутылку шипучего сидра, и Клара рассказывала Маркусу, как удрала из Пенсильвании в Нью-Йорк, какую жизнь неистовой бунтарки вела там: джаз, попойки, мальчики. Как теперь старалась заново найти себя и при этом избежать исправительной школы. И рассказала ему все о Гаррисе Брауне — ну, почти все. О некоторых подробностях, самых ужасных, она просто не сумела заставить себя даже упомянуть.