Лев Ющенко - Командир

Она явно отвлекала сына. Ее Алеша, наверное, вообще любил приврать: «А вот мой папа! Знаете, какой он летчик!» А его папа, Сорокин, никогда не был пилотом. Правда, летал, но бортрадистом.

Они дошли до деревянного дома в два этажа.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Надя. — Ты зайдешь? Или уже торопишься? — Она сняла с руки перчатку.

По этому ее жесту и по ее глазам Егоров понял, что она хочет проститься. Но он сказал:

— Мне нужно поговорить.

Она пожала плечами:

— Ты же знаешь, это бесполезно... Ну, хорошо, идем.

В небольшой квартирке с крашеными полами и полосатыми ковриками, с изразцовой старинной печью и тюлевыми шторами, с традиционным круглым столом и абажуром было тепло и уютно. Надя ушла на кухню готовить чай, а Егоров разделся, сел на диван. Мальчик с любопытством смотрел на его орденскую колодку.

— А за что у вас ордена?

— За войну, Алеша.

— Вы бомбили фашистов?

— Все бывало.

Помолчав, мальчик сказал:

— Мой папа тоже бомбил фашистов. У него тоже был орден.

Егоров усмехнулся: Сорокин на войне никогда не был.

— Не верите? — обиделся Алеша. — Я вам покажу.

Откуда-то с книжной полки, из своего тайника, он достал старую фотографию с обломанным уголком. На ней около самолета стоял летчик в шлеме, с орденом и значком Гвардии. И Егоров сразу узнал свой остроносый «ястребок» и себя, молоденького лейтенанта. Он снимался в сорок пятом году, под Веной. Такая фотография была и у него дома. А эту он подарил Наде много лет назад, после войны.

— Только я его не видел, — вздохнул мальчик над фотографией. — Когда он умер, меня на свете еще не было.

— Кто умер? Твой отец? — опять усмехнулся Егоров.

— Да, он полетел в Арктику, и там его самолет разбился.

Егорову стало немного не по себе.

— Послушай, брат, — сказал он со всей строгостью, — ты все сочиняешь. Я твоего отца знаю, он жив и здоров.

— Нет, — тихо сказал Алеша, — он не настоящий мой папа. А мой папа давно умер.

Еще не сознавая, что произошло, еще вдумываясь в эти слова, Егоров недоуменно смотрел на мальчика. Стриженный наголо, с округлой, лобастой, как у матери, головой, с тощей шеей и пухлыми губами, он казался совсем ребенком, но по-взрослому печальны и серьезны были его доверчивые глаза.

Вошла Надя с чайной посудой в руках, и Егоров сказал ей:

— Алеша показал мне одну фотографию. Я и не знал, что его отец давно умер.

Повторив слова мальчика, Егоров ждал, что она рассердится на Алешу и крикнет, чтобы он не выдумывал всякие глупости. Но мать смолчала. Бледная, подошла к столу, расставила чашки, заварила чай и только тогда сказала:

— Алеша, садись за стол. И приглашай Сергея Ильича.

Она налила чай, размешала сахар и подвинула чашку сыну; и все это делала слишком размеренно и ровно. Спросила, любит ли Егоров крепкий чай, добавила заварки, сказала что-то о скучной жизни в их городе. А Егоров, рассеянно слушая, украдкой посматривал на мальчишку, и она, конечно, все замечала.

— Сынок, — вдруг сказала она, — кушай быстрей, тебе пора гулять. — На ее лице с бледной кожей и родинками выступили розовые пятна.

— Ну, что ты его гонишь? — неловко заступился Егоров.

— Ему скоро делать уроки.

Когда Алеша одевался в передней, уходя гулять, Егоров стоял в комнате у окна и курил. За окном была осень, мокрые крыши, деревья с голыми ветками. Начинало смеркаться, желтели ранние огни. Егоров слышал, как в передней стукнула дверь. Потом он услышал у себя за спиной быстрые, легкие шаги Нади.

— Ты будешь еще пить чай? — Ее голос звучал тверже и свободней.

— Нет, спасибо.

Она стала убирать со стола посуду. Уютно, по-домашнему звякали чашки.

— Так о чем ты хотел со мной говорить?

О чем? Если бы он сказал ей, если бы она узнала правду, — весь этот уют, весь ее теплый домашний мир разлетелся бы вдребезги. Месть за прошлое? Пожалуй, да. Но из прошлого внезапно всплыла и старая фотография с обломанным уголком, которую бережно хранил этот мальчик Алеша. И все, о чем думал Егоров, когда шел к Наде, все, чего он хотел, теперь уже теряло значение. Что-то другое врывалось в его жизнь. И он обостренно следил за каждым словом и взглядом женщины, которую когда-то любил.

— Странно, Алеша считает меня своим отцом.

— Мало ли что придумает мальчик с богатой фантазией. — Сжав губы, Надя смотрела ему в лицо. Она всегда умела владеть собой, а с годами, на людях, за судейским столом ее выдержка закалилась. Только одно ее выдавало — бледность и розовые пятна на лице.