Сергей Малашкин - Девушки

Горбун кричал на мальчишек, но они стали палками бить его, и он отпустил девочку. Бабушка осердилась на Ольгу, но не наказала ее. Только Сенька два раза ударил сестренку в бок, да и то не за вышибленное окно и перебитую посуду мельника, а за скамейку, которую не вернул горбун. Ольга заревела. Увидев слезы сестренки, Сенька сурово сказал: «Не реви! На чем я теперича буду кататься? А ведь масленица скоро…» И тут он выразил свое справедливое неудовольствие по адресу сельсовета: «Когда это сельсоветчики отберут у этого кулака мельницу? — И он вдруг рассмеялся. — А здорово ты, Ольга, на бал заявилась к мельнику! Прямо на пропой его дочери. Чуть жениха не угробила скамейкой…» Ольга после этого никогда больше не каталась на скамейке.

«Я только в снежки и горелки любила играть, — подумала Ольга. — И, кажется, никто дальше меня не бросал снегом. Никто быстрее не бегал».

К скамейке, на которой сидела Тарутина, подошла Юлия Гольцева. Видя, что Ольга не замечает ее, она кашлянула. Тарутина обернулась, вскинула темные глаза на Гольцеву и удивленно, оборвав свои воспоминания, сухо проговорила:

— Юлия?

— Она самая.

— Откуда?

— Мечтаете? Помешала? Позвольте спросить — о ком?

— Нет, задумалась, глядя на детей.

Синие глаза Юлии были ярки, радостны, не то что тогда, в начале весны, когда она возвращалась из Рязани. Да и вся она сейчас была нарядной и светлой, как первый, только что распустившийся цветок.

«Совсем другая», — сказала про себя Тарутина.

Юлия стояла смущенно и думала, что Тарутина недовольна ею, не надо бы подходить.

«Может, Ольга здесь ждет кого-нибудь — назначила свидание, а я помешала ей, — подумала Гольцева. — И почему она с такой насмешкой оглядывает меня? Я ушла бы сейчас от нее, если бы не настоятельная просьба Лукерьи Филипповны…»

Юлия оборвала свои мысли и неожиданно для Ольги засмеялась. Тарутина резко выпрямилась и насторожилась, но тут же, уловив непосредственно-добродушные нотки в смехе Гольцевой, сама скупо улыбнулась.

— Ольга, не сердитесь, что я смеюсь. Смех прямо душит. Знаете, я… ха-ха… — проговорила Юлия, — я вспомнила одну сцену… Вы сейчас, да и я… ха-ха… смотрели, как… Ха-ха!

— Я не понимаю вас, Юлия, — строго и удивленно сказала Тарутина и опять насторожилась.

— Не сердитесь, Ольга. Я под вашим пристальным и насмешливым взглядом вспомнила птиц…

И Гольцева рассказала Ольге о том, как два года тому назад она была в Зоологическом саду, сидела на лавочке у озера.

— У берега стоял аист. Он стоял важно, склонив голову набок, на чуть приподнятое крыло. Стоял… ха-ха… на одной ноге и с презрением и насмешкой смотрел на лебедя. Последнему, видимо, не понравились и поза и взгляд аиста. Он с шипением бросился из воды на него. Аист тут же поднял голову и стал на обе ноги, выпрямился и принял почтительную позу и еще более почтительное выражение глаз, но с места не двинулся. Лебедь, заметив почтительность к себе в глазах и во всей фигуре аиста, успокоился и вернулся к лебедятам. Аист опять, дав отплыть лебедю, поднял ногу, склонил голову набок, на чуть приподнятое крыло, и с прежним выражением стал смотреть на лебедя, как бы говоря ему: «Хотя ты, лебедь, и очень красив, а я вот стою на одной ноге и посмеиваюсь над тобой». Лебедь, заметив насмешливую позу аиста, с еще большим шипением бросился к берегу. Аист немедленно выпрямился и принял почтительную позу. Лебедь, поглядывая на аиста, вернулся снова к лебедятам. Такая сцена между птицами продолжалась несколько минут. Наблюдая за ними, я и еще две девушки, незнакомые мне, от души посмеялись.

Закончив рассказ, Гольцева спросила:

— Ольга, правда смешно?

— Я аист, а вы лебедь, — сухо улыбнулась Тарутина.

— Какой я уж лебедь! — ответила Гольцева.

Лицо Ольги стало серьезным. Она подумала: «А эта девушка неглупа».

Тени деревьев и солнечные пятна по аллее удлинились. В тени молодая трава была мглисто-зеленой, на солнце же она казалась изумрудной — пламенела. Заметив, что Тарутина отвела взгляд от нее и смотрит в другую сторону, Юлия вздохнула, села на скамейку и задумалась. Молчание продолжалось. Наконец Ольга спросила:

— Гольцева, зачем вы рассказали эту сцену с птицами? Мне кажется, что вы ее только что придумали.

— Не знаю, для чего я вспомнила… — промолвила Юлия и, как бы спохватившись, пояснила: — Я не способна придумывать. Такую сцену я видела. Вспомнила же я ее, видно, только потому, что поняла: вы сердитесь на меня, не любите… Вы ведь тогда, когда мы шли из Рязани, всерьез приняли мои слова о загсе, о базарах и свадьбах?