Богдан Сушинский - Батарея

Валерия грустновато улыбнулась, последовав примеру гостьи, налила себе вина и, держа бокал на весу, словно тост, произнесла:

– Наверное, я затрону ваши патриотические чувства, Терезия, но ведь вам важно знать правду.

– Хотелось бы.

– Так вот, я ни за тех, ни за этих. В румынскую и германскую разведки меня «приглашали» с тем же шантажным выкручиванием рук, что и в русскую. Однако служить я не хочу ни тем, ни этим; среди трех «высоких разведывательных сторон» я так и не смогла определить «своих», все они одинаково чужды мне.

– Но, может быть, вам близки венгры, поляки или австрийцы? Мне сказали, что ваш род тоже имеет к ним самое непосредственное отношение.

– Извините, госпожа Атаманчук, однако все названные страны и народы мне тоже глубоко безразличны. Вы спросили, за кого я? Так вот, я – сама за себя и служу только самой себе. Я страстно мечтаю о том дне, когда все мои вербовщики оставят меня в покое, когда все разведки мира попросту забудут о моем существовании.

– Тогда почему вы все еще здесь? Позаботьтесь о надежных документах и уезжайте в Швейцарию. Как-то, еще в румынской газете, я читала, что в наши дни Женева, Цюрих, Берн и другие города Швейцарии постепенно превращаются во вселенское скопление аристократов со всей Европы. К тому же оттуда всегда можно вылететь в Швецию, Испанию или в Португалию.

К тому моменту, когда румыны пошли в наступление, на рейде батарейного залива уже стоял эсминец «Батуми». Скоординировав огонь по данным двух выставленных Гродовым наблюдательных постов, все орудия корабля поддержали береговую и две полевые батареи пехотинцев.

Румыны несли огромные потери, но в этот день они словно бы остервенели: цеплялись за кожную кочку, накапливались в каждой ложбинке, а после того, как атака захлебывалась, офицеры не отводили солдат на исходные позиции, а ползком перебрасывали залегшим подкрепления. Шестиметровые стволы врытых в землю орудий береговой батареи раскаливались до того, что вокруг загоралась трава и бойцам приходилось поливать ее из шлангов.

– Если мы и дальше будем вести огонь с такой интенсивностью, – встретил появление комбата у себя на позициях командир взвода главного калибра Куршинов, – через два-три дня нам придется менять стволы всех трех орудий. – Это тревожащее душу предупреждение – о замене изношенных стволов – комбат слышал уже не впервые. Еще вчера, после очередного боя, о нем обмолвился командир третьего орудия Сташенко, самый старый и опытный из артиллеристов.

– Тут солидная работка выплясывается, товарищ комбат, – заметил он, завершая осмотр орудия. – По инструкциям, то есть по давности, ствол еще вроде бы должен соответствовать… Но кто и в какой инструкции мог предположить, что береговой батарее такие круглосуточные пехотные бои вести придется?

– Ты яснее можешь, старший сержант?

Сташенко грязной тряпкой старательно протер лысеющую голову, едва прикрытую на затыльном пятачке какой-то замызганной пилоткой. На грязных технических работах бескозырки свои комендоры старались не надевать: во-первых, плохо на голове держатся, во-вторых, не хочется марать, да и вообще бескозырка – это святое; она не для грязных работ, а для боя, для фарта и форса.

– Так я ж и докладываю, – объяснил. – При такой густоте снарядной максимум двое суток продержимся. Стволы до того накаляются, что, того и гляди, мешки с порохом, да и сами снаряды в казеннике взрываться начнут. К тому же и точность стрельбы уже не та, не знаешь, на какой калибр поправку вводить.

– Что предлагаешь?

– Поскольку запасные стволы у нас есть, нужно готовиться к замене изношенных.

– Видел я эти стволы: тонны и тонны.

– К тому же замену проделывать придется ночью, – окончательно «утешил» его Сташенко.

И вот теперь о замене заговорил уже командир взвода. Причем речь шла не о первом орудии, которое обычно выступает пристрелочным, а потому износ его наибольший, а обо всех трех. И Куршинов тоже предупредил: износ полный, поэтому может быть погибельным.

– К разговору о стволах, лейтенант, вернемся после боя. А пока что – огонь по целям!

Приказание прозвучало решительно, однако опасение на душе у комбата все же осталось. Развеял его грустные мысли радист. Как только комбат прибыл на основной командный пункт, он тут же сообщил, что на связи – командир эсминца «Батуми» Горидзе.

– Слушай, комбат, ну как там мои бомбардиры сработали? – послышался в наушниках густой баритон с характерным кавказским акцентом. – Что скажешь?