Марио Ригони - Избранное

— Закопайте боеприпасы в снег, а ручные гранаты сберегите.

Антонелли нес станковый пулемет и совсем выбился из сил. В темноте я нечаянно наступил на что–то твердое: это были ящики с минами для 45‑миллиметровых минометов. Их бросили солдаты отделения Морески. Я отыскал его и сказал:

— Твое отделение должно помочь другим нести станковые и боеприпасы для них. — И тихонько добавил: — Все минометы и остальные ящики брось. Постарайся только, чтобы капитан не заметил.

Идущие в голове колонны остановились, за ними — и мы. Все молчали, казалось, будто это колонна теней. Накрывшись с головой одеялом, я повалился на снег. Открыл ранец и зарыл в снегу две ленты для ручного пулемета.

Колонна снова двинулась в путь, немного спустя я взял у Антонелли станковый пулемет, а ему отдал два запасных ствола, которые нес до сих пор. Антонелли открыл рот, набрал побольше воздуха и выдал целую очередь проклятий. Он вдруг стал таким легким, что, казалось, ветер вот–вот унесет его. А я, наоборот, стал словно бы тонуть в снегу.

— Крепитесь, — сказал я. — Мы должны продержаться.

Не знаю, куда мы шагали в ту ночь — до кометы или до океана. Но только ни маршу этому, ни ночи не видно было конца.

У края дороги под холмиком сидел в снегу связной штаба роты. Бессильно опустился на снег и сейчас смотрел, как мы проходим мимо. Он ничего нам не сказал. Он уже отчаялся, и мы тоже. Потом, в Италии (светило солнце, блестело озеро, зеленели деревья, мы пили вино, а рядом гуляли девушки), к нам подошел отец того альпийского стрелка узнать что–либо о своем сыне у нас — тех немногих, кто уцелел. Никто не мог ничего сказать, а может, не хотел. Он мрачно смотрел на нас.

— Скажите же что–нибудь, даже если он погиб. Все, что вспомните, любую подробность.

Он говорил отрывисто, размахивал руками и для отца альпийского стрелка был одет очень неплохо.

— Правда слишком жестока, — сказал я тогда. — Но раз вы просите, я расскажу, что знаю.

Он слушал меня молча, не задав ни единого вопроса.

— Вот так это было, — закончил я.

Он взял меня под руку и повел в остерию.

— Литр вина и два стакана. И еще литр.

Он посмотрел на портрет Муссолини, висевший на стене, стиснул кулаки. Но ничего не сказал и не заплакал. Потом пожал мне руку и молча ушел.

Нет, этой ночи не было конца. Мы должны были добраться до деревни в тылу, где находились склады и штабы. Но мы не знали названия ни одной из тыловых деревень. Телефонисты, писари и другие окопавшиеся крысы знали наперечет все названия. А мы не знали даже, как называется место, где был наш опорный пункт; потому в моей книге вы найдете лишь имена альпийских стрелков да названия вещей. Лишь одно мы знали: река перед нашим опорным пунктом называется Дон и от дома нас отделяет тысяча, а может, и десять тысяч километров. А когда день был ясным, мы еще знали, где восток и где запад. Больше ничего.

А сейчас мы должны были прибыть в одну из деревень, где, по словам офицеров, нам дадут поесть и отдохнуть. Но где она, эта деревня? Может, на том свете? Наконец вдали замигал огонек. Постепенно он становился все больше и ярче, пока не осветил небо. Но откуда он взялся, этот красный огонь, с небес или с земли? Когда мы подошли ближе, то увидели, что это горит деревня. А метель не утихала, и под мышки по–прежнему врезались острые ножи, а ранец и оружие своей тяжестью все сильнее пригибали нас к земле. А потом мы увидели во тьме новые красные огни. Снег залеплял глаза, но мы все шли и шли. И добрались наконец до деревни, увидели серые, заметенные снегом избы, услышали собачий лай. Почувствовали под слоем снега дорогу. Но останавливаться было нельзя — наш путь лежал дальше. Рядом шли какие–то люди. Может, это русские? Так не лучше ли смерть в снегу? Один из этих людей подошел, дернул за одеяло, пристально посмотрел на меня и спросил:

— Из какой ты части?

— Пятьдесят пятая рота батальона «Вестоне» Шестого альпийского полка, — ответил я.

— Знаешь старшего сержанта Ригони Марио? — спросила тень.

— Знаю, — ответил я.

— Он жив?

— Да, жив. А ты кто такой?

— Его двоюродный брат. А сам он где?

— Я и есть Ригони, а ты кто будешь?

— Адриано.

И вот он уже хватает меня за плечи, называет по имени, трясет.

— Как дела, родич? — спрашивает он.

Но я не в состоянии ему ответить. Адриано заглядывает мне в глаза, снова спрашивает:

— Как дела, родич?

— Плохи, — наконец выдавил я. — Совсем плохи. Я устал, голоден, из сил выбился. Хуже и быть не может.