Убедившись, что машины с немцами ушли, сделал первые робкие шаги в ту сторону. На своем коротком веку уже видел многое, но то были бои, схватки вооруженных людей, открытые столкновения с противником: он убивал и его убивали, там все ясно. Но вот здесь, у рва, на дне оврага? Что двигало убийцами? Почему одни гражданские лица? Почему голые? Что сделали они для германской армии, почему с ними так обошлись? Жуткая картина, не укладывающаяся в голове, а тут еще девочка. Как быть? Что делать?
Обходил стороной, прижимаясь к самому обрыву, а взгляд, как завороженный, был прикован к длинной ужасной могиле. Вдруг остановился пораженный – земля надо рвом дышала! Замер, не веря своим глазам, но она на самом деле шевелилась!
Перехватило дыхание, ужас сковал тело, когда увидел, как в одном месте, ближе к краю рва, движение земли стало более активным, заметным. Никогда в жизни не испытывал такого страха Иван, когда из-под земли сначала появилась кисть, а потом и вся рука, хватающая воздух.
Первым чувством, первой мыслью было бежать, бежать без оглядки, бежать, куда глаза глядят, лишь бы не видеть этого ужаса! Однако ноги вдруг стали ватными, подкосились, и лейтенант осунулся по склону – из-под земли показалась голая спина, а за ней и голова с неестественно серыми волосами, пересыпанными песком.
Застывшим взглядом с замиранием сердца смотрел Прошкин на этот ужас, огромным усилием воли заставляя себя оставаться на месте.
Девятнадцатилетняя девушка Гиля только что встала из-за стола, собралась убирать посуду после завтрака, как в дом зашел местный полицай и сосед Василий Сивушков.
– Здесь проживают евреи Канторовичи? – по-хозяйски окинув взглядом комнату, взял со стола булочку, аппетитно зачавкал. – Ты понимаешь по-русски, дева? Чего молчишь?
– Дядя Вася, вы говорите, как будто мы не знакомы, – Гиля застыла посреди комнаты с посудой в руках, с недоумением взирала на мужчину. – Конечно, здесь.
– Так, во-первых, не дядя Вася, забудь это советское прошлое, а господин полицай. Понятно, морда жидовская?
– П-понятно, – от неожиданности девушка стала заикаться, дрожащими руками поставила посуду обратно на стол. – П-понятно, господин полицай.
– Где остальные? Мне нужны все Канторовичи, а то потом скажете, что я вас не предупреждал.
– Папа и мама в местечковой больнице, вы же знаете, дядя Ва… господин полицай, – Гиля уже справилась с волнением, постаралась взять себя в руки. – Остальные здесь, дома.
– Что сказал этот человек? – дедушка Шмуль, приподняв занавеску, выглянул из своей комнатушки, приложил руку к уху.
– По-русски говори, – полицай повернулся к старику. – А то я стою как дурак, хлопаю глазами, а вы, может, сговариваетесь меня убить.
– Простите его, господин полицай, он не понимает по-русски. Не обижайтесь, он добрый. Спрашивает, что вы сказали.
– Знаю я вас, добреньких, так и норовите на чужом горбу в рай въехать. Ровно в двенадцать часов дня быть в полном составе с вещами на площади. Приказ немецкого командования, – и направился к выходу.
– Зачем, куда? – девушка кинулась вслед ушедшему Сивушкову, ухватила его за рукав уже во дворе. – Куда нас, зачем, дядя Вася? Умоляю, скажите.
– Не знаю, если честно. Велено передать, чтобы все, с вещами, и чтобы без опозданий. А не то – худо будет, дева. Германцы шутить не любят, – мгновение подумал, поправил шапку и все же пояснил: – Хотя я слышал краем уха, что отправлять вас будут осваивать новые земли в Палестине. Больно вы для этой цели подходите. Да, чуть не забыл, – мужчина хлопнул себя ладонью по лбу. – Желтые повязки должны быть обязательно.
Когда Гиля снова вошла в дом, ее уже ждали дедушка Шмуль, бабушка Роза, жена старшего брата Бася с пятимесячной дочуркой Хаей на руках.
– Все, – девушка опустилась на стул, бессильно уронив голову. – Все, – добавила через секунду.
– Что, что все? – забегали, заволновались домашние, ребенок на руках у матери захныкал. – Что все, ты можешь объяснить? – Бася опустилась перед Гилей на колени, тревожно заглядывая ей в глаза, совершенно забыв про дочь, которая разревелась, огласив дом громким детским криком.
– Успокой ребенка, – строго потребовал дедушка. – Только и умеете, что шуметь. Говори, Гиля, чтобы я слышал.
Девушка слово в слово пересказала разговор с полицаем, не забыла и про желтые повязки, которые с первого дня оккупации местечка было приказано носить всем евреям. В доме наступила тягостная тишина, которую нарушила бабушка Роза.
Читать дальше