Арсений Ворожейкин - Истребители

Мы летели на бреющем, под плоскостями волнами ходила трава.

От быстрой смены высоты ломило в ушах. Зевая во весь рот, я старался уменьшить боль, но, казалось, она, напротив, усиливается; уж не случилось ли что с барабанными перепонками? Глухо заныла поясница… Но все-таки я был доволен, что выдержал большую перегрузку при выходе из пикирования. Значит, буду летать.

Вслед за Василием Петровичем я сделал небольшую горку, и вскоре боль в ушах прошла. «А как же разведка? — подумал я. — Мы ловко оторвались от опасного противника, но не выполнили главную задачу полета! И что так увлекло Василия Петровича, ради чего мы едва не погибли?»

Я почти не сомневался, что командир от досады забудет и про штурмовку войск, пойдет прямо домой, но ошибся. Трубаченко начал шарить по земле, выискивая подходящую цель. По дороге из Джин-Джин-Суме к линии фронта двигались две грузовые машины, набитые людьми, и одна легковая. На них-то мы и обрушились. Спустя несколько минут один грузовик горел, другой дымил, легковушка валялась на обочине дороги…

Мы возвратились на свой аэродром, когда солнце уже село.

Я нагнал Василия Петровича у командного пункта.

На его возбужденном лице было написано явное удовольствие, и он скорее с одобрением и сочувствием, нежели с упреком сказал:

— Все хорошо! У японцев на аэродроме самолетов восемьдесят, не меньше. Но зачем же так махать крыльями и давать трассу перед моим носом?

Я был крайне удивлен. Выходило, что Трубаченко заметил противника вместе со мной — потому-то он сразу и прибавил скорость. И только сейчас я понял, почему он мчался по прямой, никуда не сворачивая, ни на что не отвлекаясь: он решил во что бы то ни стало прорваться к вражескому аэродрому — объекту разведки. Счет шел на секунды, и, наверно, он не потерял ни одной из них. Но, продолжая разведку ценой такого риска, он одновременно следил и за моими действиями!

Я молчал, хлопая глазами.

— Ты видел их аэродром?

— Нет.

— Ну, это понятно, мы ведь немного не долетели, а ты в это время как раз от них отбивался. Один мерзавец, мне все же две пробоины в крыле сделал…

Лицо Трубаченко раскраснелось, его темные, очень густые волосы были влажны от пота, и он усиленно и машинально их приглаживал — чувствовалось, как еще возбужден командир. Помянув японские пули, он как бы осекся, смолк на секунду, потом решительно рубанул воздух рукой:

— А вообще, все хорошо! Мы их завтра утречком накроем…

Трубаченко поехал докладывать командиру полка результаты разведки. Я вспомнил слова Кравченко о трех компонентах, решающих исход любого воздушного боя: осмотрительность, маневр и огонь. На этих ли «китов» опирался успех минувшего вылета? Только ли на них?

Осмотрительность? Да, осмотрительность командира была безупречной: Трубаченко вовремя заметил появление противника. И когда это произошло, он, следуя хрестоматийным требованиям тактики, должен был немедленно прекратить выполнение задания, возвратиться. Командир поступил иначе: он продолжал разведку при наведенных на него японских пулеметах, рискуя оказаться сбитым над вражеской землей. Почему? Здесь огромную роль играла не только выучка летчика, отраженная в «трех китах», но и нечто большее — характер советского воздушного бойца, натура, для которой долг перед Родиной важнее жизни.

После этого вылета я как-то заново осмыслил мнимую замкнутость, неразговорчивость Трубаченко. В манере несколько непривычной проявлял себя волевой, решительный человек, человек дела, который не любит, просто не умеет расходовать свою внутреннюю энергию на болтовню. Его скромная деловитость, рабочая сосредоточенность внушали уважение.

Наступили сумерки, когда мы тронулись на ужин, но прохлада не опускалась на степь: в воздухе стояла духота. Летчики шутили, что небесные боги собираются предоставить им отдых по погоде.

— Тебе и без богов японцы разрешили пару дней баклуши бить, — заметил Красноюрченко летчику, самолет которого получил сегодня в бою серьезные повреждения.

— Комэска пообещал мне твой дать, — ответил пострадавший.

— Дожидайся! Вот кончится война, тогда забирай хоть насовсем…

В столовой светили фонари «летучая мышь», бросая слабый свет на самодельные, некрашеные столы и скамьи. Этот оседлый комфорт, равно как и появление на командном пункте железных коек и стола, говорили, что люди в степи начали обживаться. На столе я заметил бутылки с портвейном.