Арсений Ворожейкин - Истребители

Я вскинул голову в сторону Халхин-Гола и оглядел небо: самолеты с неубирающимися колесами скрывались на горизонте. Безотчетно поднял кулаки и крикнул вслед им: «Ну, подождите!» Хриплый голос показался мне чужим, на губах было что-то липкое. Посмотрел на свои руки: пальцы изодраны в кровь, ногти сбиты. От гимнастерки и брюк, пропитанных кровью, остались клочья, все тело в ссадинах и ушибах, левое оголенное плечо кровоточит… С благодарностью вспомнил врача, давшего мне вчера индивидуальный пакет, и кое-как наложил повязку. Снял шлем с разбитыми очками, ощупал голову — в двух местах голова оказалась пробитой. Нагнулся было, чтобы поднять шлем, но острая боль ударила в поясницу. Я охнул, такой она была острой и внезапной. Сделал несколько осторожных вращательных движений корпусом. Боль отзывалась и в пояснице, и в груди, затрудняя дыхание. С дрожью я подумал: «Неужели повредил позвоночник и летать уже не придется?» С каким-то злым упрямством, превозмогая боль в спине и в груди, я резко наклонился за шлемом, взял его, распрямился и снова бросил; потом еще раз поднял и, надевая, сказал себе: «Раз сумел наклониться, значит, еще полетаю». Оглушенный происшедшим, с запоздалой радостью потопал ногой по земле, как бы заново убеждаясь, что стою на ней.

Избегнув безжалостных объятий смерти, я новыми глазами воспринял раскинувшийся передо мной мир: никогда еще так остро его не чувствовал, никогда еще он не представал передо мной в таких неповторимо свежих красках.

Наслаждаясь своим существованием, я умиленно, растроганно оглядывался вокруг. Угасающее солнце светило только мне, зеленая степь, залитая оранжевым огнем, блистала для меня, ветерок ослаб и стал ласковым, чтобы погладить мое покалеченное тело, умерить боль…

Пролетевшее на очень низкой высоте звено И-16 вывело меня из блаженного оцепенения. Я по-деловому стал оглядывать степь в надежде увидеть людей, раздобыть машину и доехать до аэродрома. Но в тишине расстилалась безлюдная ширь, темнело глубокое небо. Ни души. . Потом вдали что-то блеснуло, образуя возвышение над гладью травы, и там обозначилась фигура человека «Кто это может быть? Уж не со сбитого ли самолета?» Я двинулся навстречу, но тут же остановился: «А где я нахожусь? В Маньчжурии?» Эта страшная догадка обдала таким страхом, что несколько секунд я стоял, как парализованный, потеряв способность мыслить. Гнетущая тишина и густеющее небо встали между мной и товарищами, отградили меня от Родины. Одиночество навалилось на меня. Борьба за жизнь, только что успешно завершенная, показалась никчемной, бессмысленной; я пожалел, что не погиб вместе с самолетом.

Это была усталость нервов: при одной мысли о новых испытаниях меня всего покоробило, я даже застонал… «Трушу! — упрекнул я себя. — Раньше смерти нельзя сдаваться! У тебя есть пистолет и шестнадцать патронов!» Хватился рукой за правый бок, но кобуры не оказалось. Вспомнив, что ремень отстегнул, когда выбирался из-под самолета, поспешил и в несколько торопливых прыжков достиг самолета, бросился на землю и достал ремень вместе с кобурой.

И тут меня окутала ночь. Стал куда-то проваливаться. «Измучился», — подумал я с досадой и жалостью к себе. Чтобы окончательно не потерять сознания, натужил живот, как это часто делал в воздухе при больших перегрузках. В глазах начало розоветь, и снова наступил день.

Крепко подпоясавшись, проверил исправность своего оружия и, сжимая в руке пистолет, готовый к действию, направился в ту сторону, где видел человека. К моему удивлению, там никого не оказалось. «Значит, почудилось», — решил я. Холмиком над степью возвышались обломки японского истребителя. Впереди виднелись еще несколько упавших самолетов, неясные в своих очертаниях. «Чьи?» С надеждой и опасением я шел оглядываясь, — не окажется ли вдруг поблизости чужой человек, не пошлет ли мне судьба на счастье кого-нибудь из наших. По белым металлическим частям догадался, что ближний ко мне — это погребенный И-97. Самолет упал вертикально, мотор почти весь ушел в землю. Машина не разлетелась по сторонам, а смялась, расплющив летчика в кровавую кашу; его останки, облепленные мухами, видны были под обломками. В воздухе носился тлетворный запах с примесью еще не успевшего испариться бензина. Брезгливое чувство охватило меня.

Поодаль лежал наш бомбардировщик. Он произвел посадку на живот и сгорел уже после приземления. Передняя часть фюзеляжа, включая кабины экипажа, и средняя часть крыла были съедены огнем. Металл, расплавившийся от высокой температуры, лужами стек на землю. Сквозь черные от копоти, покоробившиеся от огня ребра фюзеляжа виднелось обуглившееся тело летчика. Голова его была закинута назад, руки держали штурвал. Рядом лежал обгорелый стрелок. Я понял, почему он здесь, а не в хвосте, возле своей турели. Видимо, он был ранен в воздухе и после посадки сумел выбраться из кабины, чтобы помочь летчику. Вероятно, он делал это из последних сил: добрался до летчика и рухнул возле него замертво… Штурмана в самолете не было, никаких его признаков я не обнаружил. Должно быть, он выпрыгнул на парашюте и теперь, как и я, добирается до своего аэродрома. Судя по месту падения, это был тот самый СБ, который с дымом отошел от строя и за которым тотчас бросилось звено японских истребителей.