Геннадий Семенихин - Расплата

Зубков смерил его ироническим взглядом:

— А вот и ошибся, Ваня Дрон. Я еще на втором курсе техникума учился, когда в наш Новочеркасск заезжая опера прибыла на гастроли. Вот и достался тогда ударнику учебы студенту Зубкову билет на галерку. Так что я этих самых Фаустов и Мефистофелей еще в ту пору насмотрелся. — Он вздохнул, вспомнив те давно прошедшие времена, сказал: — Ничего, окончится война, я тебя в Москву повезу серость твою пролетарскую ликвидировать. В Большой театр сходим. Самую лучшую нашу оперу будешь слушать, с Козловским, Лемешевым. Ну, а теперь прощай, нам пора расходиться. — И, не подав руки, широким шагом стал удаляться.

Дронов пошел в противоположную сторону, создавая впечатление, что он и не менял своего пути, а просто встретил знакомого, ради чего и остановился.

День над городом вставал чистый и ясный, и даже теперь, в мрачную пору вражеского нашествия, от яркого солнца и голубого искрящегося неба, шатром опрокинувшегося над Новочеркасском и его окрестностями, легче становилось на душе у бывшего инженера Ивана Дронова. Однако вместе с этой легкостью подкатывалась и тревожная озабоченность.

…Предутренняя темнота еще окутывала железнодорожную окраину, когда он очнулся от осторожного стука в окно. Липа, заснувшая на его плече, испуганно отодвинулась, осторожно приподняв голову над подушкой.

— Иван, слышишь? Стучат, — обдала она его сбивчивым шепотом. — Это, наверное, тот.

Дронов, зевая, протопал по холодному полу к высокому подоконнику. Даже он, с рождения не обделенный ростом, вынужден был привстать на цыпочки, чтобы увидеть хотя (бы по пояс постучавшегося. Но и тот, догадавшись об этом, опустился на колени, чтобы вести разговор. Уже кричали, судя по всему, третьи по счету петухи. Где-то вдалеке, за железнодорожной насыпью и рекой Тузловкой, над крышами станицы Кривянской, камышовыми и жестяными, заблестела полоска утренней зари. Шумел ветерок, запутавшийся в прибрежных камышах, а на самой середине реки стоял на якоре одинокий баркас, и в нем копошился рыбак, налаживавший снасти. На прибрежных кустах серебрились капли росы. Железнодорожная станция казалась вымершей, потому что ни один паровозный гудок не прорезывал предутренней тишины.

Иван Мартынович распахнул форточку, всмотрелся в молодого парня с густой шапкой смолисто-черных волос, чуть тронутых ветерком, заметил ироническую ухмылку на его губах.

— Вы Дронов будете? — спросил тот полушепотом и тихо прибавил: — «Три карты».

— «Ария Германа», — прошептал Иван Мартынович.

— Отоприте, пожалуйста.

Дронов наскоро набросил на себя длиннополый прорезиненный плащ, чтобы не белеть за порогом в одном исподнем, сторожко оглядываясь, проводил его в дом. Липа, успевшая обрядиться в простенький горошковый ситцевый халатик, кинулась зажечь керосиновую лампу.

— Света не надо, — возразил вошедший, и ее движение осталось незавершенным.

Не успевшая еще толком причесаться, молодая женщина села в самый дальний и еще совершенно темный угол и оттуда напряженно наблюдала за незнакомцем. Шапка черных волос закрывала половину его лба. Под полукружьями бровей ютились внимательные, глубоко посаженные глаза, и казалось, они не пропускают ни одного движения сидевших напротив супругов Дроновых, видимо, несмотря на всю их подготовленность, удивленных и озадаченных появлением ночного гостя, растерянно рассматривавших его.

В парне не было ничего особенного. Клетчатая ковбойка, заправленная в серые парусиновые брюки, и такие же парусиновые летние туфли той дешевизны, которая делала их доступными для студентов да служащих небольшого достатка, уравнивали этого парня со многими его ровесниками, делала его обычным и неприметным.

— А вы тут взрыва не слышали? — осведомился вдруг он.

— Взрыва? — Дроновы удивленно переглянулись.

— Как? Неужели-таки не слышали? — разочарованно протянул ночной гость. — Я-то думал. Значит, до вашей улицы так и не донеслось? Все-таки большой город Новочеркасск, если мы в Балабановской роще склад с боеприпасами на воздух подняли, а вы тут ни трошечки не знаете. Одним словом, давайте знакомиться. Сержант Лыков. Минер по профессии. От своей части отстал, к фрицам не пристал. Вот брожу теперь по донской земле и подрываю ихние склады при участии наших подпольщиков. Мне сам их батя, Михаил Николаевич Зубков, тот, что ваш адрес, пароль и отзыв сообщил, знаете, что сказал? «Золотые у тебя руки, Митя. Этими бы руками на виолончели играть, но ты ими теперь и другой музыкой овладел, без которой на войне невозможно обходиться». А почему он это самое про виолончель сказал, вы, разумеется, никогда не догадаетесь, если даже на мои хрупкие руки посмотрите. — По-детски припухлые губы парня насмешливо дрогнули. — Это в детстве моя мама меня в музыкальную школу на отделение по виолончели пристроить пыталась, да ничего не вышло, потому как способности так и не прорезались. Зато тут получается. Я бы с этой музыкой с удовольствием и в Берлине бы выступил и явный успех имел, если бы рейхстаг взорвать приказали.