Геннадий Семенихин - Расплата

Дронов вдруг ощутил, как захлестывает его ярость, от которой не было уже никакого спасения. Побагровев, он рванул на себя за ветхую спецовку «упыря», так что с нее мгновенно посыпались на мостовую пуговицы.

— Так ты, что же, дрянь этакая, немцев ожидаешь, гриб поганый!

Увидел, как скукожилось испитое лицо, и трудно сказать, что произошло бы дальше, если бы чья-то рука не легла на его плечо. Дронов увидел незнакомого человека средних лет в сатиновой косоворотке, какие в моде были тогда в Новочеркасске.

— Так нельзя, — сказал тот, — зачем связались с какой-то дрянью. Немедленно уходите.

Выбираясь из толпы, он удивленно подумал: «Что это за человек? Откуда? Почему имел право разговаривать таким повелительным тоном?» Оглянулся по сторонам, и напрасно. Человека уже не увидел нигде. Был и исчез. Неожиданная догадка осенила Дронова: «Так вот, что такое подполье. Ты идешь, ты говоришь, ты что-то делаешь, а тебя подстраховывает твой же товарищ. Он тебя проверяет, готов ли ты к подпольной работе, ограждает от неверных поступков. Ну, держись, Дронов. Завтра тебе несдобровать за то, что схватил за грудки прощелыгу. Однако пора мне перемещаться в другой район событий этого горького дня, откуда будут входить фашисты».

От винзавода до южной триумфальной арки было не так уж далеко. И хотя основные части немцев, занимавшие город, входили со стороны Шахт через такую же точно северную арку, один фашистский батальон специально был выделен для того, чтобы принять у южной хлеб-соль от благодарного донского казачества, обрадованного своему освобождению от «ига Советской власти».

Нашлись вдруг в Новочеркасске и «обломки империи», которые в разгар этого жаркого июльского дня, стряхнув нафталин со своих времен Николая Второго фраков, вышли на улицу приветствовать «избавителей от Советской власти». Некоторые дамы даже вооружились лорнетками, чтобы получше рассмотреть «героев вермахта».

В этот день город открывался своей тыльной, исподней стороной. Все то немногое, что в нем затаилось и годами ожидало любой другой, лишь бы не Советской, власти, безобразно выползало на улицы и площади. Бывшие чиновники Российской империи широко улыбались беззубыми ртами, бывшие барыньки ликующе шамкали: «Старая власть, шарман!» И самое горькое было в том, что встречать немцев хлебом-солью в районе Азовского рынка вышли две молодые девахи и парень с курчавым чубом, выбивающимся из-под лакированного козырька казачьей фуражки.

В назначенное время, минута в минуту, высекая из древних булыжников мостовой искры, подкатил размалеванный в лягушачий, маскировочный цвет бронетранспортер, за ним синий «опель-капитан» и следом грузовик со взводом автоматчиков.

Едва только весь этот кортеж остановился, из «опеля» вышел немецкий капитан в туго затянутом зеленом френче со впалой грудью, но довольно широкими костистыми плечами. Едва он поднес два пальца к козырьку фуражки с узкой высокой тульей, как словно из-под земли появился крепко сложенный молодой парень, ведущий под уздцы вороного скакуна славных донских кровей. Этот конь шел, норовисто вскидывая голову. Был он в новенькой серебряной сбруе и белых носках на копытах. Парень в синих шароварах с голубыми лампасами и в фуражке с красным околышем картинно держал выпрямленную голову. А за ним следом молодайка с длинными косами, в праздничном старинном казачьем платье — кубельке с яркой кичкой на голове на серебряном подносе несла большой, еще пышущий жаром, вероятно только что вынутый из печи каравай. Немец с тонкой талией, одобрительно качнув головой, гортанным голосом сказал:

— О! Донской конь? Донской каравай. Это гут. Это зер гут, девушка, — и передал дары двум солдатам, навытяжку стоявшим по обе руки. Все его движения были такими четкими, состоящими из прямых взмахов, что невольно могло показаться, будто это не человек, а механизм.

Дронов невольно вспомнил кинофильм о Суворове, в котором император Павел, убеждая великого полководца в превосходстве прусской военной школы, так и говорил, цитируя Фридриха: «Солдат — это механизм, артикулом предусмотренный». Вот он и есть такой механизм, этот наглаженный и наутюженный фашистский офицер с нашитыми на мундир узкими погончиками, пришедший по приказу своего фюрера сюда на Дон в качестве завоевателя.

В следующую минуту капитан достал из кармана тщательно сложенный листок, развернул его и громким хрипловатым голосом стал по-русски читать, лишь изредка ошибаясь в произношении: