Геннадий Семенихин - Расплата

— Эх, доблестное донское казачество, — вдруг вздохнул Николай Ильич Башлыков. — Ну и послужило оно на своем веку царям русским. Это даже и в песне отмечено: «Мы, донские казаки, царю верно служим…»

Дронов, вскинув голову, молниеносно возразил:

— За что же так? Может, и послужило когда, но только во имя народа нашего оно и сейчас служит справно, в хвост и гриву чешет фашистов.

— Чешет-то чешет, — стоял на своем Башлыков, — да только в Ростове нашем уже который месяц фашисты, а мы оттуда пятки смазали.

— Ничего, — пробасил Дронов, — придет день, казаки еще и по Берлину прогуляются, хоть в конном, хоть в пешем строю. Однако закруглим дискуссию, дайте мне любимого моего педагога обнять. Сто лет вам жить, Александр Сергеевич! — И с этими словами Дронов прижал именинника к широкой, богатырской груди.

Тем временем Надежда Яковлевна с искренним любопытством хозяйки дома развернула сверток и всплеснула руками:

— Батюшки-светы! Да вы, Ваня, попросту чародей. В эти горькие дни пришли в гости с такими подарками. Вы посмотрите, какие великолепные рыбцы, как они от жира светятся. И баночка с осетровой икрой. А у меня сейчас как раз картошка вареная поспела. Пойду с плиты снимать, и мы продолжим пиршество. Это ничего, что она после торта и чая с маленьким интервалом будет подана.

Александр Сергеевич, пыхтя от надвигающегося приступа астмы встал из-за стола, чтобы обнять Дронова.

— Как я рад, Ваня. Мы так долго не виделись. Знакомьтесь с гостями.

Дронов, всегда опасавшийся огромной своей силы, осторожно пожимал хрупкие руки стариков, обходя праздничный стол по кругу. Дойдя до Зубкова, он и с ним обменялся рукопожатием, и они пристально поглядели друг на друга. Александр Сергеевич вкрадчиво пояснил Зубкову:

— Мишенька, это инженер Иван Мартынович Дронов, наш сосед по Мастеровому спуску. Все остальные его давно знают, потому что он когда-то перед поступлением на рабфак ко мне на консультации по математике приходил.

— Да-да, — откликнулся Башлыков, отбрасывая с глаз седую прядь, — мы знакомы.

Зубков как-то непонятно качнул смолисто-черной головой. И опять продолжались тосты за именинника, его сыновей и жену. Чопорный преподаватель литературы Залесский, всегда уверявший, что он хотя и донской житель, но в рот не берет рыбца, потому что от его чешуи рук не отмоешь, ел сейчас охотно, и старики дружно над этим подтрунивали. Однако взрывы их смеха никак его не трогали.

— Потешайтесь, потешайтесь, — хмыкал Залесский. — Пока вы свой, с позволения сказать, юмор исчерпаете, о рыбце останутся одни воспоминания.

— Так и скажем, — весело заметил Мигалко, — рыбец приказал долго жить.

Потом Надежда Яковлевна вторично принесла поднос со стаканами круто заваренного чая.

— Настоящий, цейлонский, — порекомендовала она. — Грех не попить, друзья.

— Пейте, пейте, — пробормотал Башлыков, — в оккупации цейлонский чай для нас будет явно не предусмотрен фюрером Гитлером.

— А вы уже верите, что будет оккупация? — пожал плечами Якушев. — Здорово. Немцы еще не сбросили на центр нашего города ни одной бомбы, а вы уже верите.

— Потому и не сбрасывают, что целеньким взять хотят Новочеркасск, — вздохнул Башлыков.

— А ты, Мишенька, как на этот счет думаешь? — обратился Якушев к Зубкову.

Тот неопределенно пожал плечами. Его обветренное смуглое лицо не выразило никаких чувств.

— Немцы действительно наступают крупными силами, — проговорил он и умолк.

Дронов в эту минуту отодвинул от себя стакан с недопитым чаем и решительно встал:

— Александр Сергеевич, извините, но мне пора на завод. Мы ведь теперь живем без выходных. Подбитые тридцатьчетверки, они ведь тоже нуждаются в ремонте для новых танковых атак.

— Что же, — опечалено вздохнул хозяин, — вы, как добрый волшебник, Ваня. Заскочили на наше пиршество на полчаса, осчастливили этими великолепными рыбцами и бежать. Грустно, конечно, однако делу время, а потехе час. Так, кажется, на Древней Руси говорили.

Дронов встал и, поклонившись Надежде Яковлевне и всем, кто был за столом, ушел.

— Чудесный, предельно деликатный человек, — сказал вслед ему Александр Сергеевич. — Прост и бесхитростен, как ребенок, несмотря на свою богатырскую осанку.

— Однако, — засмеялся Мигалко, обнажая под скобкой жестких, тронутых сединой усов золотые коронки, — такой, с позволения сказать, ребенок в состоянии любого матерого бирюка задушить голыми руками.

— Длинно говоришь, дорогой Иван Иванович, — прервал его Залесский, — попался бы ты мне на экзамене, неминуемо двойку схлопотал за утяжеление родной речи всевозможными «однако», «на мой взгляд» и так далее.