Геннадий Семенихин - Расплата

— Вы извините меня, Ваня, — сказал он после долгой паузы. — Извините, потому что сам я мучаюсь, когда вопросы эти самые себе задаю. Чем они лучше нас, эти арийцы. Только называют себя сверхчеловеками. А вот поди ж ты, побеждают. Но про Сталинград вы зря. Не видать его им, как своих ушей. То же самое, что и с Москвой получится, вот увидите. Иначе… — Волохов понизил голос и договорил побелевшими губами: — Потому что иначе зачем же нам жить тогда, Ваня?

Дронов в ту минуту промолчал, и неожиданно для него Волохов произнес:

— Так что вы готовьтесь к заданию, Ваня. Ваше задание ой как поможет Сталинграду и войскам, что бьются за него.

Дронов рискнул и спросил, скажите более подробно о задании, но получил иронический ответ:

— Рано узнаешь, рано и состаришься. Не суйся поперед батьки в пекло.

С тех пор он стал понимать, для чего выбрал его и приблизил к себе Сергей Тимофеевич и почему именно эта диверсия могла облегчить прямым образом действия сталинградской группировки. Совсем недавно в конце октября немцы восстановили железнодорожное движение на север почти до станции Каменской, куда теперь и ходили поезда, маршруты которых раньше обрывались в Шахтной. Но и это мало чем им помогало. Грузы и боеприпасы поступали теперь в таком количестве, что ими были забиты многие станции. По тем данным, которыми его снабдил штаб партизанского фронта, Волохов знал, что в самое ближайшее время немцы, ликвидируя пробку на Ростовском железнодорожном узле, должны будут перебросить эшелоны с боеприпасами на новочеркасскую станцию. Вот когда понадобится Дронов, этот мужественный парень с пудовыми кулаками, железной грудной клеткой и предельным спокойствием.

Знал Волохов и другое: задание настолько опасное, что трудно уверовать в то, что тот, кто его выполнит, останется не обнаруженным фашистской полицией. Он всматривался в бесхитростное лицо Дронова, и этот человек, по его мнению, был крайне далек от мысли, как трудно будет ему сохранить свою жизнь.

Но не знал руководитель диверсионной группы Новочеркасского подполья одного, что и Дронов думает в эти минуты о том же, но полное, застывшее в предельном спокойствии лицо его не отражало никакого напряжения мысли. Размышлял Иван Мартынович спокойно, но совсем не так, как полагал его начальник. Ход его рассуждений был совершенно иным. Заранее оценивая свое недалекое будущее, он представлял, насколько трудно будет этот взрыв осуществить и уйти, скрыться, затерявшись среди других людей, совершенно к этому непричастных, не оставив даже самого ничтожного следа в содеянном.

Однажды, гуляя по городу, Иван Мартынович увидел идущую навстречу компанию фашистских офицеров, о чем-то оживленно споривших, и, чтобы разминуться с ними, свернул налево, медленно пошел по Горбатой улице в сторону городского рынка. «Черт бы их побрал, — озлобленно подумал он. — Кто же теперь в конце концов хозяин в моем городе Новочеркасске, я или эти худощавые, воспитанные на эрзац-колбасе и эрзац-кофе немцы?» В родном городе Ивану Мартыновичу был знаком и дорог каждый дом и каждый забор, и, когда он увидел на угловом здании гостиницы большой плакат с изображением Гитлера, он против своей воли остановился и горько вздохнул. «Дожили, — подумал он. — Дожили мы, казаки донские, до самых позорных дней своего существования, если позволяем выставлять на обозрение этого злобного урода с челочкой».

Гитлер нахально улыбался с портрета, будто сказать ему хотел доверительно: «Ну что, Иван Дронов, получил?» Иван Мартынович, охваченный негодованием, осмотрелся по сторонам, убедившись, что ни сзади, ни спереди нет в этот час прохожих, с былой хулиганской лихостью плюнул в него. «Сволочи, — огорченно подумал Дронов, — мало им русского, стали и украинский язык портить». Он наклонился с расчетом, что всякий прохожий мог принять его за обывателя, ревностно читающего подпись под ликом великого фюрера, да и на самом деле прочел ее, отчаянно выругавшись при этом. «Гитлер-вызволитель», — гласила эта подпись. «Палач, — неопределенно подумал Дронов. — От кого же он меня вызволяет или освобождает, если перевести с украинского на русский. Жил я жил свободной жизнью, при которой даже в холоде и голоде, если такие моменты бывали, помочь тебе могли, так, чтобы сам грудь расправить мог, и вот тебе на, вызволитель нашелся. От чего же он меня, темного, освобождает? От свободы, что ли? Ну, мы еще посмотрим».

Дронов еще раз прочел текст и яростно ругнулся, прочитав, что напечатан плакат этот тиражом в десять тысяч экземпляров. «Дожили, — подумал он горько. — Весь город рожей этого негодяя заляпан».