Геннадий Семенихин - Расплата

— Миша, я так рада… Какими же вы к нам судьбами?

Александр Сергеевич укоризненно ее прервал:

— Наденька, я ведь уже тебе рассказывал, милая, о его судьбе.

— А я хочу от Миши самого об этом услышать.

Зубков смерил Якушевых долгим недоверчивым взглядом и сухо произнес:

— Меня к вам отнюдь не добрым ветром занесло. Скажу прямо, если обнаружат, добра нам всем троим не ждать. Очевидно, для меня немецкие власти вместо пряника давно уже намыленную петлю заготовили, так что мое здесь присутствие небезопасно, и вы решайтесь, стоит ли вам рисковать…

Он помрачнел, когда хозяйка дома на полуслове оборвала его речь.

— Михаил Николаевич, — с укором сказала она, — неужели вы могли подумать, что я, что мы… — Голос ее наполнился обидой, в карих непомеркших глазах блеснули слезы, и она закончила отчужденно: — Да как вы посмели?

— Да, да, в самом деле, как ты посмел, Мишенька? — пробормотал и Александр Сергеевич вслед за ней. — За кого ты нас, Якушевых, принял.

— Ну мало ли, — вздохнул ночной гость. — Я уже успел у одного нашего общего знакомого побывать и получить от ворот поворот.

— У кого же это, если не секрет, позволю себе спросить? — заинтересовался Якушев.

— У Степана Бенедиктовича Залесского, который в мирное время обучал нас человеколюбию, — ухмыльнулся Зубков тонкими губами. — Эх, как он распинался, бывало, о высоком гуманизме и человечности героев Чернышевского, Толстого, Горького, какими возвышенными словами их возносил! Что только не сказывал нам, будущим гидротехникам! А вот случилась беда, постучался к нему и сразу получил вместо убежища на одну ночь категорическое «нет».

— К Залесскому? К этому ясновельможному шляхтичу? — горько усмехнулся Александр Сергеевич. — Да на что же ты рассчитывал? Ведь он мечтал, что немцы вот-вот преподнесут ему на блюдечке скипетр директора техникума при новом порядке, сколько мне раз подобострастно говорил: «Вы совершаете ошибку, Александр Сергеевич, надо к немцам поближе держаться». И вдруг на тебе, полный конфуз вышел. По неизвестным причинам директором не его, а старика Башлыкова назначили. Тогда Залесский втихомолочку гаденькие стишки о том сочинил. До сих пор не понимаю, почему так случилось.

— Они не такие дураки, Александр Сергеевич, — вздохнул Зубков. — Им, очевидно, не нужен был явный лизоблюд, вот и предпочли нейтрального человека. Как вы полагаете, Александр Сергеевич, он на меня сейчас не донесет?

— Кто?! Залесский?! — расхохотался старик. — О чем, Мишенька?

— О том, что я стучался к нему под ночь, просил спрятать, а он мужественно отказал, выполняя законы нового порядка, распространенного фюрером по всей Европе, и в том числе по Новочеркасску от Хотунка до Грушевки и даже до знаменитой Кривянки.

Александр Сергеевич пожевал сухими тонкими губами и отрицательно покачал большой лобастой головой:

— Нет. Побоится.

— А почему вы так уверены?

— Видишь ли, Миша. Есть активные подлецы, а есть пассивные. Так вот, он из второй категории. Дрянь, одним словом. — Старый Якушев оборвал свою речь на полуслове и ворчливо обрушился на супругу: — Наденька, ну чего же ты стоишь неподвижно, словно статуя командора в «Каменном госте» Пушкина. У Мишеньки небось с утра маковой росинки во рту не было. Так неужели же мы, потомки доброго казака Андрея Якушева, пребывавшего в первых любимцах самого Матвея Ивановича Платова, входившего с первой ротой из его корпуса в Париж и открывшего там первое бистро, не в состоянии по сусечкам поскрести.

Надежда Яковлевна печально вздохнула:

— Поскребешь-то поскребешь, да вот что наскребешь.

— Как что? — гаркнул Якушев. — Да разве ты забыла, что я десять томов Брема в роскошном дореволюционном издании на толкучке спустил с рук. Да-да, самым натуральным образом. Самолично стоял над мешковиной, разостланной на жестких булыжниках толкучки. Так и хотелось запеть из Леонковалло: «Смейся, паяц, над разбитой любовью».

— Это все верно, — печально вздохнула Надежда Яковлевна, — да только разве так, как мы сейчас можем, надо угощать такого гостя, как Миша. По старым довоенным временам на стол бы гусака жареного, начиненного гречневой кашей, поставить, сазана, красавца донского, икорки черной да ушицы тройной с расстегаями.

Зубков засмеялся и поднял вверх руки:

— Однако вы меня уморили, Надежда Яковлевна. Мне бы сейчас по нашим суровым временам корочку хлеба да к ней хотя бы луковку или помидорчик, а то ведь тяжко в сорок три года сигать через заборы, убегая от полицаев.