Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Внизу показались огни родной гавани. Йост пошел на снижение. Не сводя глаз с контрольных приборов, он потянулся правой рукой к Буяну, лежавшему рядом с ним. Хотел погладить его в знак утешения. Пальцы его охватили окоченелую лапу. Прикосновение было как удар, и боль от этого удара, пройдя по руке, проникла в самое сердце. Йост обернулся. Буян лежал на спине, раскрыв пасть, язык и нос в кровавой пене. Буян был мертв.

Я задушил его, подумал Йост. Задушил той же рукой, которой всегда гладил его. Из пасти Буяна свисал шершавый синеватый язык, блестели острые белые зубы, карие глаза остекленели. Словно прося прощения, Йост робко и нежно погладил холодное собачье тело. Он задумчиво взглянул на свою руку в кожаной перчатке, опять взявшуюся за штурвал. Ему было уже за пятьдесят, и до сих пор он еще не знал, что такое настоящая ненависть.

Теперь же он ненавидел. Он почувствовал это при взгляде на Бертрама, очнувшегося от своего обморока. Предплечье у него было разодрано. Рана выглядела страшно. Бертрам застонал от боли, когда хотел поднять руку, чтобы взяться за руль. Из раны еще сочилась кровь. Она сбегала по руке и капала на пол, увлажняя шерсть мертвой собаки.

И никто мне его не оживит, думал Йост. Бертрама качнуло вбок на крутом вираже, когда машина пошла на посадку. Блеклой белой лентой лежал на воде свет посадочных огней. Вот наконец самолет уже коснулся воды, поплавки и фюзеляж окунулись в волны.

С мертвой собакой на руках Йост первым сошел по сходням на землю. И остановился. Неподвижно смотрел, как Бертрама поднимают с сиденья и выводят из самолета.

Йост снял перчатки. И почувствовал, что пушистая шерсть Буяна стала влажной и липкой от крови Бертрама. Он крепко прижал к себе мертвого пса, словно хотел своим теплом воскресить его, и равнодушно взглянул в бледное лицо Бертрама, которого положили на носилки.

Буян был мертв. Йост гладил его, шептал какие-то ласковые слова, прижимаясь губами к холодному уху, дышал на его коричневую шелковистую шерсть. Потом печально и подавленно посмотрел в темноту над морем.

Между тем два санитара подняли носилки. Когда Бертрама понесли, он застонал и повернул голову к Йосту. Тот не шелохнулся, остался стоять как стоял.

Офицеры и рядовые ждали команды разойтись. Все уже знали о случившемся. Произошло то, чего все ждали рано или поздно. Буян принес несчастье. Они не могли надивиться на своего командира, стоявшего с мертвой собакой на руках.

Лейтенант Хааке доложил, что все машины поставлены в ангары. Йост кивнул.

С собакой на руках он направился в комендатуру. Там он положил Буяна на письменный стол, сел перед ним и закурил. Когда вошел Хебештрайт, он вскочил.

— Уберите его! — распорядился он, сигаретой указывая на собачий труп. — Пусть его где-нибудь зароют!

— Есть, господин подполковник!

Хебештрайт запустил свои ручищи в мохнатую шерсть и поднял Буяна. Шерсть была очень приятной на ощупь, и это навело Хебештрайта на мысль. Он остановился в дверях.

— Еще что-нибудь, Хебештрайт? — спросил Йост.

— Если господин подполковник позволит… — Хебештрайт был все-таки смущен, и его усы подрагивали. — С него бы можно содрать шкуру, хороший коврик получится.

— Как знаете, — устало проговорил Йост, — как знаете… — И невольно взглянул на огромные ноги фельдфебеля.

Йост поехал домой, ни слова даже не спросив о Бертраме. Унтер-офицер медицинской службы, дежуривший в казарме, вызвал врача, а тот приказал отправить Бертрама в госпиталь. Рана была глубокая, рваная, он потерял много крови. Сознание лишь изредка возвращалось к нему. Один раз ему показалось, что он ясно и отчетливо видит крючковатый нос обер-лейтенанта. Тот склонился над постелью и пошутил:

— Выше голову, Бертрам. Мы не начнем войну, пока вы не поправитесь.

Бертрам попытался улыбнуться, но на это ушли последние силы, и снова все потонуло в черных и докрасна раскаленных облаках. В госпитале ему сделали переливание крови, сшили разорванные мышцы и сухожилия.

Первые недели Бертрам словно бы плыл в лодке по ночной реке. Но мало-помалу он стал поправляться, и вот тут-то его положение показалось ему почти непереносимым.

Он боялся, что рука полностью не восстановится, и эта мысль не давала ему ни минуты покоя, хотя врачи все время уверяли его в обратном. Но он им не верил. Опасался, что рука не обретет прежней подвижности. А значит, ему придется распроститься с армией. И чем дальше, тем больше овладевал им этот гнетущий страх. Господи, что же ему делать? Он просто не в состоянии был представить себе — а он об этом думал всерьез, — какая из гражданских профессий могла бы быть для него приемлема. Нет, он скорее расстанется с жизнью, чем с военной формой.