Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

С тяжелой головой он улегся в постель. Мысли его были заняты тем, что будет дальше — арест, может быть, год заключения, затем еще через несколько месяцев — акт о помиловании. А вскоре он уже забылся тревожным сном.

Очень рано, до службы, к Бертраму явился краснорожий Хааке. Голос его звучал хрипло, когда он объявил, что должен обсудить с Бертрамом кое-что очень важное. Завильский по поручению графа сообщил, что тот хочет объясниться.

Бертрам ждал, не добавит ли Хааке что-нибудь еще, но Хааке молчал. Только покусывал усы да равнодушно листал книгу, взятую со стола.

— Нет, — твердо произнес Бертрам, — я, конечно, не могу принять его объяснений. После такого оскорбления!

— Конечно, конечно! — чуть ли не с радостью подхватил Хааке. — Я сразу так и сказал Завильскому. То есть я, конечно, ничего ему не сказал, только ответил, что все будет зависеть от вашего решения. Но я в некотором роде это предвидел.

Бертрам застегнул портупею и пристально посмотрел на Хааке. Тот опять листал книгу. Лицо его ничего не выражало. Темные напомаженные волосы казались париком. Бертраму хотелось бы знать, о чем думает Хааке, но лицо его ничего не выражало, похоже было, что за этим низким лбом нет просто ни одной мысли. И Бертрам только спросил:

— Это все?

— Штернекер, конечно, в чертовски трудном положении, — начал Хааке и оторвал наконец от книги взгляд своих карих глаз. — Завильский приперся ко мне ни свет ни заря. Мы долго обсуждали всю эту идиотскую историю. Я изложил ему ваши требования. Но в конце-то концов Штернекер был просто пьян в стельку.

— Но объяснение? — возмутился Бертрам.

Хааке поспешил поддакнуть.

— Конечно, конечно! Хотя, что касается текста… Он ведь тоже много значит. И потом объяснение было предложено до того, как я выдвинул ваши требования. А это тоже немаловажно.

Бертрам сообразил, куда клонит Хааке. И возненавидел себя за то, что у него отлегло от сердца. Он топнул ногой.

— Нет, нет, об этом не может быть и речи! — воскликнул он.

— Ясное дело, вам решать! — согласился Хааке и положил наконец книгу на стол. — Вы, конечно, должны помнить и о том, что дуэли строжайше запрещены. Если вы будете драться не на жизнь, а на смерть, то несколькими месяцами тюрьмы не отделаетесь. А значит, прощай, армия! Месяца два назад такая же история случилась с одним моим кузеном, он служил в Ингольштадте, в инженерных войсках. Парень теперь глубоко несчастен. Какая нелепость! А вы к тому же могли бы получить полное удовлетворение…

Почему он не говорит в открытую, что он хочет, со злостью подумал Бертрам, когда Хааке тем же доверительным тоном добавил:

— Я сказал противной стороне, что о своем решении мы их уведомим сегодня вечером. А до тех пор у нас довольно времени.

Спустя два дня, под вечер, Бертрам отправился в город, на квартиру, которую Хааке снимал для себя помимо комнаты в казармах. Там Штернекер должен был принести Бертраму свои извинения. Итак, Бертрам вынужден был уступить.

И зачем я только согласился, спрашивал он себя по дороге, зачем? Я чересчур податлив, укорял он себя. Я дал себя уломать, я слишком добродушен. По сути, во всем виноват Хааке. Не занимая сам никакой четкой позиции, он завел Бертрама так далеко, что тот в конце концов готов был согласиться на что угодно. Идя в город под по-зимнему голыми каштанами, Бертрам уже не вспоминал ни собственных сомнений, ни той тяжести, что давила на него все эти дни. Он больше не помнил, не знал об этом. Он не смел допустить, чтобы граф отделался извинениями. «Убийца!» Нет, такое смывают только кровью!

В прескверном настроении поднялся он в квартиру Хааке и с каменным лицом вошел в комнату, где его поджидали Хааке и Завильский. Последний, молча и почтительно поклонившись, исчез в соседней комнате, а Хааке с подчеркнутой вежливостью стал опекать Бертрама, словно больного. Бертраму это польстило, и гнев его пошел немного на убыль. В комнате стояли мягкие кресла. На письменном столе — большой портрет Гитлера и портрет инженера Тодта, с которым семейство Хааке поддерживало дружеские отношения, весьма для этого семейства выгодные.

Бертрам подумал, не отпустить ли ему усы, вроде Хааке, лицу которого они придавали очень мужественный вид.

И тут из соседней комнаты до него донеслись голоса Завильского и Штернекера. Хааке, увидев, что Бертрам встревожился, поспешил спросить:

— Вы бываете на охоте?

Бертраму вспомнились слухи о каких-то диких оргиях, что устраивались на этой квартире Хааке. Говорили, что под конец все уже разгуливали нагишом.